Не будет снова выходных, понятно сразу.
Да и зачем нам выходной?
Беседами замучат.
На ужин нас ведут толпой,
Потом – скомандуют «Отбой!»
Так и к режиму нас, глядишь, приучат.
Нам для порядка нужен строй,
По пять шагаем дружно.
Хоть так и хочется порой –
По два, по три, а то – гурьбой…
Нам уважать режим с тобою нужно.
Молчим, надеясь на УДО,
Быстрей домой стремимся,
Но знаем все давным-давно,
Сидеть нам долго все равно,
Мы для работы здесь с тобой сгодимся.
Давайте правильно шагать,
Работать до отбоя.
Не нужно многое нам знать
И лучше – меньше понимать,
Режим не будем нарушать и строя.
Инспектора не будем злить.
Зачем нам лихо-то будить?
Иначе нам и не дожить
До нашего заветного «Отбоя»
В штабе снова обновленье –
Начальник новый и закон.
Снова ждем нововведенье,
Видно сразу – строгий он!
Мы, подвластные приказам,
Изменяться устаем.
То – платок не так повязан,
То – не правильно идем.
Важно все для исправленья,
Не шути и не балуй…
База будет, без сомненья!
Не ешь, не спи… хоть голодуй.
Как зомби тянутся бригады,
Не сделал базу КСП.
Вот парадокс – заявкам рады,
На промке пашут без з/п.
Как хорошо! Все – в каматозе,
Никто не просит ничего…
Закон давно почил здесь в Бозе,
Гораздо легче без него.
Инспектор нам кричит в окно,
От децибел дрожит оно.
Чего ты, милая, кричишь?
Наверное, домой спешишь?
Ведь ты же с ночи, хочешь спать,
Так для чего на нас кричать?
У зэков утром есть дела,
Ну, а тебе – домой пора.
Нам надо многое с утра,
Ведь на работу нам пора.
Ты голос свой побереги,
Домой, к семье своей беги.
А мы тут сами как-нибудь,
Нам некогда в окно взглянуть,
С утра – такая суета!
Покой для нас – одна мечта.
Подъем, зарядка на плацу и каша,
Промзона, хозработы и отбой…
И так проходит жизнь на зоне наша.
Считаем «бани», скоро ли домой.
Баул, зеленка, шмоны и проверки…
И каждый день, и каждый час расписан тут.
И молодые, и пенсионерки
Здесь по режиму строгому живут.
Вообще-то, здесь режим зовется «общим».
Что это значит, трудно разобрать.
Здесь тяжело. Морально – даже очень.
Но мне придется как-то привыкать.
«Здесь не курорт,» – мне скажут, – «Ты на зоне.
Трудом вину должна ты искупить»
Смотрю я сквозь решетки, как в загоне,
И думаю: «Здесь разве можно жить?»
Нельзя читать, ходить после отбоя,
Нельзя ходить по зоне одному.
Нельзя режим нам нарушать и строя…
Запретов много… все не по-уму.
Здесь логики нельзя искать в запретах.
Неважно, что впервые осужден.
Здесь даже мяса нет давно в котлетах,
А вынос из столовой запрещен.
Нет утюгов, воды горячей в кранах,
Четыре крана на 100 человек.
Как женщинам в других сидится странах?
В наш просвещенный 21 век!
Уж март на улице, пришла весна.
Но отчего же на душе тревожно?
Как будто бы кошмар дурного сна,
Мне позабыть наутро невозможно.
Как будто птичка в клетке я томлюсь
И бьюсь о прутья, вырваться пытаясь.
Из сна кошмарного я вырваться стремлюсь,
Не уставая духом, не сдаваясь.
Я не боюсь, я все пережила,
Обиды, униженья и потери.
Но не смогу смириться с силой зла,
Не подчинюсь ей, ка бы ни хотели.
Никто не сможет растоптать, сломать
И уничтожить раненую душу.
Я не могу, сложивши руки, ждать,
И прутья клетки этой я разрушу.
Не ставьте мне преграды на пути,
Не ставьте мне подножки и капканы.
Все будет, как должно произойти.
Не важно даже, поздно или рано.
И все вернется на круги своя,
Мир снова станет с головы на ноги.
Свободной птицей снова стану я,
А вы уйдите прочь с моей дороги!
Вы только здесь имеете свой вес,
А там, на воле, не «в своей тарелке».
Здесь вами правит беспощадный бес,
А за забором вы, как звери в клетке.
Кто знает, что такое – «дубинал»?
«Лекарство», убивающее души.
Я слышала, как кто-то Бога звал,
Я видела, как закрывают уши.
О Господи! До коли же терпеть
Ты будешь беспредел этих бандитов?
Когда определишь в огне гореть
За всех увечных и за всех убитых?
Не думайте и вы, закрывши рот,
Остаться в стороне вам не придется.
Вам не простит униженный народ,
Что вы молчите, а тиран смеется
Весь этот беспредел и против вас
Однажды обернется лютой болью.
Не сможете поднять на близких глаз,
Когда увидите их пред собою.
Когда вопросы будут задавать:
«Зачем вы Зверя в клетку не загнали?»
Вам взгляда женщин тех не избежать,
Что побывали здесь на дубинале.
Воспоминанья о Заровной Свете
И Розе Голуб мучают меня.
Ушли вы год назад. Но кто в ответе?
В ответ – молчанье, тишиной звеня.
Так колокол поет о панихиде
На церкви в день прощания с людьми,
Ушедшими от нас. Но мы их видим.
И слышим голос: «Господи, прими!»
Прими их души, Господи Всевышний!
Мы провожаем их в последний путь.
Стоим печально с головой поникшей,
Не в силах их родным в глаза взглянуть.
А те, кто виноват в их смерти ранней,
Оправдывают действия свои.
Для них, проценты смертности случайной –
Осужденные женщины. Увы!
Зачем давали клятву Гиппократа,
Когда заканчивали медицинский ВУЗ?
Клятвопреступниками назовут когда-то
Врачей на зонах. Пусть их тянет груз.
Груз совести за то, что не сумели
Спасти от смерти, помощь оказать.
А может быть, вы этого хотели?
И не желали никого спасать?
