Летен Истин может выглядеть защитником и опорой, но в действительности он убийца. Нельзя ему верить, нельзя на него полагаться. Он страшен. Он не должен получить код Предела. Никогда.
Машина поравнялась с чёрной избушкой.
На этот раз Май вышел первым. Сторожко пригибаясь, он скользнул вдоль покосившегося забора, заглянул в окна и крикнул:
– Чисто!
За секунду до этого Алей понял, что красной «Листвянки» в деревне нет. Это значило, что они опоздали. Что он – опять – опоздал. Но Летен уже открыл дверцу и поманил его к себе, и Алей покорно вышел из машины.
– Ну, – сказал Воронов, – что?
Алей молчал. Закусив губу, он как сомнамбула двинулся к Маю. Избушку он узнал, он видел её, но красная машина успела скрыться…
Алей не помнил, как открыл скрипучую дверь, как вошёл. Только что он стоял на воздухе рядом с Летеном Истиным, и в следующий миг уже склонялся над чёрным гнилым столом под чёрным потолком у разбитого закопчённого окошка. Воронов по-прежнему был рядом, в окошке виднелась спина Мая, который зорко оглядывал окрестности. В избушке скверно пахло: воняла химией какая-то дрянь, налипшая на бок древней «буржуйки».
На гнилой столешнице ногтем было процарапано: «Алик». И ещё чуть помельче, пониже, чуть наискось: «Алечка».
В глазах у Алея потемнело. Подломились колени. Он сполз бы на грязный пол, но Летен ловко поймал его поперёк туловища и поставил на ноги. Дыхание у Алея прервалось от резкого толчка под дых, и он не смог ничего выговорить, так и шатался безвольно, вцепившись в рукав Летеновой чёрной куртки.
– Ну-ну-ну, – успокаивающе сказал Летен и кивнул на стол. – Брат твой тебе весточку оставил. Во дворе следы от покрышек. Уехали они?
– Да, – прошептал Алей.
– Куда? Будем догонять.
– Я…
Алей снова покачнулся, и Воронов перехватил его крепче.
– Держись, – сказал он. – Я с тобой.
Он поразмыслил и повёл Алея наружу. Аккуратно наклонил его голову, положив ладонь на макушку, иначе Алей вписался бы лбом в низкую притолоку. На свежем воздухе Алею стало немного легче, он судорожно вдохнул и потёр лицо ладонью. Летен ждал. В молчании прошла минута, потом Летен окликнул Корнея, велел, чтоб тот кинул ему фляжку. На фляжке был оттиснут герб СССР, твёрдое металлическое горлышко ткнулось Алею в зубы и ливануло жгучим ароматным коньяком. Алей закашлялся, сглотнул, больше половины пролил.
– Эх, ты, – добродушно сказал Летен и похлопал его по спине. Легко и естественно он вдруг перешёл на «ты», и так получалось даже спокойней – пока он обращался к Алею по имени и матичке, в этом неизменно слышалась ирония. Теперь Летен, казалось, окончательно записал Алея в «свои».
Алей глубоко вздохнул.
Мысль о том, что Летен убийца, уже утрачивала вес и значительность. «Ещё бы, – отрешённо подумал Алей. – А ведь если бы я пошёл сюда один, чёрт знает, чем бы это обернулось. Могли бы и убить. Как хорошо, что я его попросил… хорошо, только теперь что мне делать?»
И вопрос этот отворил шлюзы едва отхлынувшему беспамятству. Руки и ноги стали ватными. Белое небо и бледно-зелёную траву затопила волна чёрной воды. Алей подавился воздухом, земля покачнулась, желудок подпрыгнул к горлу, сердце скатилось в живот, и последним, что он увидел, были глаза Летена, серьёзные и встревоженные – и очень близкие, потому что Летен держал его на руках.
…Как отличается дивиди-рип от записи на старой кассете, как ясновидение отличается ото сна, так отличалась эта грёза от всех прежних. Наконец Алею доступен стал эффект присутствия, и не то что бы Алей этому радовался.
Он стоял на брусчатке и чувствовал её неровности сквозь подошвы ботинок. Было очень темно. В чернильном мраке угадывались громады высотных домов. Ни одно окно не светилось. Слева возвышался забор из сетки-рабицы, на нём тускло белел какой-то плакат. Справа, как молчаливая река, тянулось шоссе. В тишине было слышно, как гудит ветер, проносясь вдоль него. Ни машины, ни человека.
Страшным одиночеством сдавило горло. Глаза Алея закатились, и в этот момент он увидел, как в головокружительной высоте загорелся единственный квадратик окна.
Иней был там. Теперь Алей видел брата будто бы в бинокль: издалека, но очень чётко. Иней сидел за тяжёлым старинным столом из красного дерева и что-то вяло рисовал шариковой ручкой. Горела настольная лампа в зелёном бахромчатом абажуре. Иней поднял взгляд и посмотрел с отчаянной, обречённой горечью – как будто бы прямо в глаза Алею, и Алей набрал в лёгкие воздуха, пытаясь позвать его, но не мог произнести ни звука.
Вошёл Ясень, хмурый и озабоченный, сел на стол, поболтал ногами, что-то сказал сыну. «Не бойся, – прочитал по губам Алей, – всё хорошо». Невольно сжались кулаки. То, что делал отец, становилось уже преступлением. Нервы маленького человека могли не вынести подобного ужаса. Даже взрослого Алея мучил страх! «Папа! – немо крикнул Алей, – прекрати! Отведи его домой, если ты хоть чуть-чуть его любишь!» Но Ясень не услышал.
