– Всё нормально… – уронила мать, глядя прямо перед собой.
– А если честно?
– Это нормально, Алик, попервости ссориться. Мы с твоим папой, бывало, тарелки били…
Алей приподнял брови.
– Ты, мама? Била тарелки?
Весела прикрыла глаза и улыбнулась тихо, чуть мечтательно.
– Папа. У него присловье было: «развод, тарелки пополам!» А мама Зуря его как то подначивать стала, что ему слабо. А я заодно с ней. Так он схватил тарелку и… – она засмеялась.
– А ты бабушку мамой называла?
– А ты не помнишь?
– Нет. Наверно, маленький был.
– Да уже не маленький. Она добрая была, как мама. А мои мама с папой, твои другие бабушка и дедушка, они ведь умерли давно. В Воронеже. Я тогда только в институт поступила. Я всё хочу на могилки съездить. Сначала вас с Инькой нельзя было одних оставить, теперь вот Лёва…
– Что?
– Хочет со мной поехать, а на работе всё времени нет. Вот отпуск будет, поедем.
– Одну не отпускает?
– Не отпускает…
– Вы часто ссоритесь?
– Нет… Лёва, он очень… хозяйственный, строгий, как он сказал, так и будет, а я всё… несерьёзно как-то. С папой твоим всё у нас как-то несерьёзно было, весело… Господи, Алик, как я его любила!
Она остановилась. Алей осторожно взял её за плечи, повернул лицом к себе. На глазах матери блестели слёзы. В муке приоткрыв рот, она покачивала головой, точно не верила во что-то, представшее взгляду. Алей обнял её крепко, прижал к груди, тихонько баюкая.
– Не могу, – шептала она, спрятав лицо на его плече, – не могу, любой разговор на него сворачиваю, от этого и Лёва сердится…
– Ну что ты, мама…
– Я ведь, – она порывисто вскинулась, нашла его взгляд, – я ведь заупокойную службу по нём заказала, хоть он и некрещёный был и неверующий. Всё мечусь, мечусь – как же его забыть… Плачу, Бога молю. Сил никаких нет. Пока с вами была, с двумя, как-то в делах, в заботах утихало сердце, и ты, Алик – ты так на него похож стал. Бывало, посмотрю на тебя и Ясеня вижу.
Алей закусил губу. Мама дрожала как в лихорадке, и он пожалел, что повёл её гулять, а потом подумал – в доме нового мужа, где она изо всех сил старалась держать себя в руках, она бы не решилась рассказать о своих тревогах. «Да что ж это такое, – загрустил он, – всё наперекосяк…»
– Он мне стихи посвящал, – сбивчиво шептала Весела. – «И пламенем счастья, и сталью печали клянусь – никогда я тебя не оставлю». И оставил… Это так всегда, когда со стихами.
– Мама…
– Я на исповеди была, – торопливо продолжала она, точно боялась, что не успеет выговориться. – Батюшка говорит – грех, грех, что я о нём так думаю, надобно покойника отпустить, только Бога молить за грешную его душу.
Алей вздохнул.
– А я… до сих пор… – исчезающим шепотом продолжала Весела. – Ведь как вчера он еще здесь был… до сих пор, веришь, не верю, что умер… такие, как он – не умирают… До сих пор люблю его как живого!
Алей отвёл взгляд. Снова прижал маму к себе, стал гладить по голове, по узлу волос, пронзённому шпильками, по тёплой шее.
– А с Шишовым как же? – печально спросил он. – Я думал, ты его… Я поэтому тебе и советовал замуж выходить.
– Я…
Она вдруг умолкла и отстранилась. Вытащила из сумочки платок, зеркальце, стала вытирать расплывшуюся подводку, облизывая уголок платка. Лицо у неё сделалось сосредоточенное и знакомое-знакомое: совсем малышом Алик любил смотреть, как мама наводит красоту у зеркала. Рядом с зеркалом висела бронзовая чеканка: колдунья с чашей огня. В молодости мама была красивая, точно как та колдунья… и сейчас тоже – красивая.
Алей молчал. Ждал.
– Раньше так не было, – сказала мама грустно, но уже спокойно. – Пойми, Алик… Я, наверно, привыкла, что Яся ходит в походы, и мне казалось, где-то глубоко внутри казалось, что он всё ещё в походе и однажды вернётся. Вот я и тосковала… не очень сильно. А как замуж вышла, стала жить с мужем – каждая мелочь, каждое слово напоминает, что это не он, что его больше нет… Лёва меня любит, он всё терпит, но я и сама понимаю, что нельзя так.
– Мама, зачем ты за него вышла? – тихо спросил Алей. – Ты же его не любишь.
– Ах, сына… – она прикрыла глаза, – налюбилась я на своем веку. Это ведь больно, милый, очень больно, особенно когда… вот так потом… Пусть теперь меня – любят.
Алей ничего не ответил.
Обратно они шли молча, и только у самого подъезда Алей спросил:
– А как Иня?
– Иня на классный час пошёл, скоро придёт, принесёт отметки… Ты знаешь, Лёва сказал, что он сорвался и больше так не будет.
– Кому сказал?
– Мне.
– А Инею?
– А что? – удивилась Весела, – Иня маленький… Знаешь, тут и я виновата. Я всё время перед Лёвой о Ясе рассуждала, довела человека до трясучки, а тут вдруг Иня ту же песню запел… чужой ведь сын, пасынок, Лёва старается ему отцом быть, и вдруг такое отторжение.
Алей помрачнел.
– Он извинится?
– Кто?
– Лёва. Перед Инькой.
– Ты что, с ума сошёл, – мать заморгала от удивления; веки у неё были припухшие, глаза покраснели от недавних слёз. – Взрослый человек, должен быть авторитетом…
– Понятно.
