Действие книги происходит в период с 1895 по 1905 год. В основе повествования невымышленная история любви молодых людей, начавшаяся во время мирное и спокойное, а закончившаяся в волнах Японского моря в битве при Цусиме.
Всё, что Вы прочитаете на этих страницах основано на фактах лишь частично. Многое приходилось домысливать, связывая между собой документы и скудные воспоминания. Ещё больше событий ничем не подтверждены, но вполне могли произойти, исходя из того, что мне известно о людях, тени которых мне так дороги.
Тульский помещик Дмитрий Дмитриевич С. в ноябре этого года неожиданно овдовел. Шестеро его детей — три сына и три дочери — разнохарактерные молодые люди, вдруг оказались очень близки в своей совершенно детской растерянности.
Сергей, старший из братьев, казалось, держался увереннее других. То здесь, то там его шаги нарушали непривычную тишину их старого дома. Прочие же, избегая опустевших комнат, держались вместе, ища поддержки у отца и старшего брата. Им предстояло то, что было по силам не каждому — немедленно и окончательно повзрослеть.
Вернувшись с похорон, посидев за поминальным столом, Дмитрий Дмитриевич весь вечер бродил по полутёмным комнатам родного дома и не замечал, что всё это время за ним вереницей шли его растерянные дети, и желая приблизиться к отцу, и страшась этого. Сторонясь темных углов, едва дыша, стараясь ступать неслышно, они готовы были идти за ним бесконечно долго и видели в этом сейчас и смысл жизни и спасение. Никогда прежде не имевшие привычку держаться за руки, находившие в незлых подтруниваниях и шутках известное удовольствие, сейчас они искали в темноте бесконечных коридоров тепло братской или сестринской руки и, находя, проникались чем-то глубоким и великим. На скорбном своем пути Дмитрий Дмитриевич вдруг остановился и, постояв так немного, медленно обернулся. Идущие следом никак этого не ожидали и застыли в позах совершенно неожиданных. Он увидел их всех как-то сразу: молодые, тонкие, почти прозрачные руки; открытые от неожиданности рты, и огромные, совершенно детские глаза. Долго смотрел он так на них, не смевших пошевелиться, затем прислонился к дверному косяку; ноги его вдруг ослабели и оказался Дмитрий Дмитриевич сидящим на полу. В полутьме дети в молчании обступили отца, который обнял их неумело и, наконец, заплакал…
Был в этом доме ещё один человек в доме, который проводил эту ночь на ногах. Аня Семёнова, двадцати двух лет, горничная покойной, стояла у окна в своей комнатке и смотрела невидящими глазами на темные облетевшие деревья. Вся её привычка к труду и тёплой заботе об этой большой семье, обычные мысли о хлопотах мирного дня разбивались о страшную действительность — обрушился дом и, как ей казалось, вся её жизнь. Не верилось, что это всерьёз. Происходящее казалось сном, хотелось, протестовать, пробудиться и видеть привычную каждодневную суету, полную случайных и незаметных радостей. Непонятно зачем Аня провела пальцем по оконному стеклу и оно показалось ей очень тёплым. Эта странность ненадолго вернула ее в настоящее; как же так, ведь на дворе конец ноября и оно должно быть холодным? Девушка захотела стереть слезы со щёк, и почувствовала, что ладони у неё совершенно ледяные. Поменялось всё вокруг, встало с ног на голову; её никто никуда не звал, все обычные дела оказались переделаны какими-то незнакомыми людьми, чувства отступили, рыдания отобрали последние силы. То, что прежде было радостным в одночасье стало печальным, умолк знакомый голос и не возник другой. Теплое и живое вдруг оказалось мертвым и ледяным, и было ей не справиться с таким невыносимым переживанием в этом бескрайнем море скорби, слёз и страданий…
— Обнимите скорее меня кто-нибудь!..Мне очень тяжело… — выдохнула она, но стекло окна даже не затуманилось от её близкого, слабого дыхания. Было уже очень поздно. Стрелки часов на стене, и часовая и минутная, призывали Анну смотреть куда-то вверх и незаметно двигались, видимо, следя за положением звезд, предвещавших ей и всем печальным обитателям дома новые испытания.
Рождество в этом году встречали непривычно тихо, но всем это нравилось. Потрясения последнего времени придали праздничным дням непривычную грустную мягкость. Говорили негромко, заботливо и предупредительно. Обращаясь друг к другу, старательно выбирали самые ласковые, забытые с детства слова. Большая ель, украшенная старыми и такими знакомыми игрушками, как и в прежние годы поселилась в гостиной, но, казалось, все понимала и вела себя скромно. Сочельник завершался и все собирались идти в церковь. В семье этой знали и чтили традиции, но более ценили их красоту. Во время литургии было особенно хорошо на душе — мысленные встречи с собственными несовершенствами не пугали, а приводили к спокойному внутреннему диалогу. Затем следовало понимание, за ним надежда на обещанное прощение, следом счастливая улыбка… Хотя, может быть, и не всегда они так думали; знал все об их мыслях, видимо, кто-то иной.
