19. Случай с пленением Швецова горцами описан Александром Бестужевым-Марлинским в примечании к повести «Аммалат-бек».
20. Проверка Бакинской таможни, судя по записям Н. Н. Муравьева-Карского, проведена в конце 1820 — начале 1821 года. Автор умышленно сместил время, дабы не прерывать сквозной ход действия.
21. Приведены подлинные строки (в переводе) письма Мухаммед-Рахим-хана Кавказскому наместнику, генералу от инфантерии А. П. Ермолову. (Документ № 144. Сборник архивных документов «Русско-туркменские отношения в XVIII— XIX вв. (до присоединения Туркмении к России)».
22. Документ о разоблачении астраханской "депутации туркмен значится под № 148 в. вышеназванном сборнике.
Сыро поблескивали улицы и площади, омытые летним дождем. Замутнела вода а каналах, взъерошилась Нева. В голубом небе над Адмиралтейством висело молочное облако, и золотая игла тянулась ввысь, будто хотела пронзить его. Облако медленно плыло над Невой, наволакивая тень на Сенатскую площадь. На ней маршировали роты лейб-гвардии Преображенского полка. За Крюковым каналом, на Манеже, слышалось ржание лошадей: шла муштра конногвардейцев. Во дворе Гвардейского экипажа четко чеканили шаг моряки. Все это вливалось с грохотом множества карет, заполнивших Большую и Малую Морскую улицы, Невский проспект и Набережную...
Черный лакированный шарабан остановился на Каменном острове, во дворе большого дома с колоннами и множеством окон. Тотчас из подъезда выскочил слуга и, кланяясь вышедшим из кареты двум господам, гвардейскому полковнику и своему хозяину, кинулся за чемоданами. Господа быстро вошли в вестибюль, стали подниматься наверх.
— О боже мой, Николенька! Да неужто это ты! — тотчас послышался с парадной лестницы женский старческий голос.
Николай Муравьев, несколько опередив Никиту, взбежал на лестничную площадку и по-детски застенчиво дал себя обнять барыне Екатерине Федоровне.
Начались лобзания и приветствия, упреки и легкие выговоры. Пока входили в диванную и дальше, в покои барыни, сбежались все домочадцы. Николай Николаевич смущенно раскланивался с родственниками, невпопад отвечал на многочисленные вопросы и желал, чтобы побыст рее все это кончилось.
В покоях Екатерины Федоровны он сел в мягкое, в позолоченными ручками кресло, оглядывая не очень изысканную обстановку: стол, два полированных столика, кровать за кружевными занавесями, на полу ковер, на шкафу статуэтки — ангелы с крылышками и черные вздыбленные кони. В то время, как он осматривался, барыня, не переставая, засыпала его вопросами:
— Так, говоришь, у Калошина остановился, Николенька. Ну, а почему же сразу не пожаловал к нам? Или у родни-то хуже?
— Да ну, будет вам, Екатерина Федоровна. К кому же, как не к вам, тяготеть мне, — оправдывался Николай Николаевич. — Но прежде с делами котел управиться, а потом уж...
— Вот и новое звание получил, а мы и не знали. Люди говорят мне: родственник твой, Екатерина Федоровна, в Петербурге объявился, сынок генерала Муравьева... В дальних краях, говорят, был, а ныне во всех богатых домах — гость самый наижеланный. А ко мне дорогу за-был. Вот тебе и на... Ох, боже! — забеспокоилась вдруг она. — Ксенечка! Девушки! Где вы там, чего стоите! На крывайте в столовой!
Никита Муравьев стоял сбоку, улыбался смущенно и тихонько придерживал красноречие матери. И едва она заговорила с челядью, он тотчас сказал:
— Извини нас, маман, но мы пойдем ко мне. Вы еще успеете наговориться, теперь он — ваш... Мы его никуда не отпустим.
— Надо бы еще и теперь отпустить?!— воскликнула Екатерина Федоровна нарочито обиженна. — Я вот отцу-те все пропишу, скажу, как родных почитаешь! — И она, улыбнувшись, со слезами на глазах, замахнулась на него. Николай Николаевич виновато засмеялся в вышел с Никитой в диванную. Оттуда они направились в кабинет.
Только здесь, среди множества книг в рукописей, ко ими была заполнена Никитина комната, он почувствовал себя свободнее. И чтобы совсем быть своим, как дома, снял мундир с полковничьими эполетами в остался в белой шелковой рубашке. Никита тоже разделся и достал из ящика стола красивый чубук и лакированную коробку с табаком. Николай закурил.
— Ну вот и свиделись, наконец, — заговорил Никита. — Не думай, что я на тебя не обижен за твою излишнюю скромность. Или, может, иные дела завели тебя сразу к Калошину? Он ведь и ныне все тот же Павел — душа великолепных правил: возглавляет одну из городских управ Союза Благоденствия.
— Да, я знаю. Мы говорили о его делая и о Союзе. Не должен тебе признаться, Никита, дело государствен ной важности заставило меня остановиться у него, на Мойке. Там ведь все проще: встал, оделся, ушел, пришел — все по-армейски. А у меня все минуты рассчитаны были в первые полмесяца. То к Закревскому, то в Радофиники ну, то в Нессельроде...
— Слухи носятся, что и государь-император тебя при вял. И, говорят, очень доволен тобой за твою поездку. Любопытно послушать бы о твоем путешествии в Турк мению и Хиву, Надеюсь, выберешь время — в расскажешь?
