— Многие свитские горят желанием получить силу, дабы выступить за свободу Эллады, — продолжал Верховский. — Да и все тифлисское воинство живет мечтою о походе в Грецию.
— Вы как сговорились,— буркнул Ермолов,— В Тульчине тоже только об этом и бубнят. И Петербург вновь оживился. Но следовало бы вам. господа знать, что бунт семеновцев ударил по вашим желаниям. Государь напуган — как бы не повторилось греческое «представление». Теперь ему до помощи ли восставшим?! Боюсь, напротив, он хотел бы подавить патриотизм Эллады. Впрочем, независимо от обстановки, Ефстафий, я обещаю тебе.
— Спасибо, Алексей Петрович.
Ермолов взмахом руки отогнал от себя банщика, сказал Верховскому:
— Вели-ка своему беку, пусть «слезгинит» на мне. Амулат, лежавший рядом, надменно усмехнулся.
Вспышкой гнева заволоклись его черные живые глаза. Генерал ставил его в положение холуя-банщика. Только нищие татары занимались столь унизительным делом — массажировать тела господ, а Амулат-бек — сын знаменитого Гасан-хана! Ермолов видел внутреннюю борьбу, происходящую в беке, и с любопытством ждал: унизится ли горец.
— Ну, так я жду, аманат, — ухмыльнувшись, напомнил Ермолов.
— Как вам будет угодно, ваше превосходительство, — натянуто вежливо отозвался Амулат. — Я рад, что мне выпала столь великая честь: топтать ак-пашу.
— Приступай без острот, аманат, — приподняв голову, сказал командующий. — Мог бы попросить и другого, но обратился к тебе лишь потому, что ты много легче другого да и пляшешь лучше. Ну!
— Пригласите музыкантов, ваше превосходительство! — капризно потребовал бек.
Все засмеялись. Выдумка Амулата понравилась и Ермолову.
— А ну, Воейков, кличь двух-трех грузин с пищалкой и бубном.
Вскоре в баню вошли и сели на корточках у порога трое музыкантов. Воейков велел им играть лезгинку. Как только они заиграли, Амулат вскочил на широкую спину командующего и в такт музыке начал двигать босыми ногами.
— Молодец, бек... молодец, — покряхтывая, выговаривал Ермолов. — Усердие твое будет замечено. Живей, живей, не бойся.
Через минуту Ермолов стряхнул с себя танцора, слез в каменный бассейн и начал плескаться в горячей воде. Омывая ладонями грудь, мускулы рук, шею, весело позвал:
— Подойди, Валерьян! Не кричать же мне через всю баню!
— Я вот он, Алексей Петрович, — натянуто улыбаясь, Мадатов приблизился к бассейну, Ермолов насторожился.
— Бани тифлисские, говорю, несравненны. Ни в Москве, ни в Петербурге таких не сыщешь.
— Да, да. Я тоже об этом, — скороговоркой согласился усач и поежился от того, как пристально его разглядывал Ермолов.
— Нут-ка, господа, занимайте мое место, — предложил командующий и, выйдя из большой каменной колоды, сказал Мадатову: — Пойдем-ка, Валерьян, выкурим по трубке.
За ними было увязались Воейков, Верховский и другие офицеры, но Ермолов остановил их. Едва генералы вышли в раздевалку, слуги подали им широченные турецкие халаты и туфли без задников. Несколько лакеев бросились в предбанник, в боковую комнату, где был накрыт столик. Ермолов и Мадатов прошествовали туда и сели в кресла. Тотчас на столе появилось вино и палочки дымящегося шашлыка.
— А теперь выкладывай, Валерьян Григорьевич, с чего хандришь, волком затравленным смотришь? — потребовал командующий.
— Да ведь мало ли что, Алексей Петрович. Вот недавно пристав ширванский помер. Жалко бедняжку.
— Слышал, — нахмурился Ермолов. — Только не пойму, почему его смерть тебе покоя не дает?
— Да ведь всякое болтают люди. Досплетничались до того, будто бы я его... Будто вместе с ним золотишко Мустафы-хана из Ширвани вывез, а потом, дабы не было свидетелей, отправил его на тот свет.
— Понятно, — отрывисто произнес Ермолов и опять спросил: — Золото не нашлось?
— Да уж ведомо, не нашлось. Но есть какой-то доносчик, который якобы видел как мы с приставом Макаевым ханский дворец обследовали.
— Кто же он, этот доносчик? — спросил Ермолов, спокойно потягивая из золоченого рога вино.
— Понятия не имею, Алексей Петрович. Кабы знал— иной разговор. Говорят, что комендант Ширзани, Высоцкий...
— Понятно... Ну, а богата ли золотая коллекция Мустафы ?
— Да есть кое-что...
— Ладно, Валерьян, я займусь сам. Подай-ка мне свечку.
Ермолов раскурил трубку, затянулся и окутался белыми клубами дыма.
— Стало быть, хан, кроме своих ног, ничегошеньки не унес? — засмеялся он после продолжительного молчания
— Пусть бы попробовал! — оживившись, хохотнул Мадатов и вдруг невпопад стал рассказывать о перегоне жителей Фитдага в старую Шемаху, дабы не завелись в горах разбойные племена.
Ермолов озорно засмеялся.
Выпив вина и выкурив по трубке, они опять направились в баню, чтобы сполоснуться еще разок.
Часа через два кортеж командующего двинулся к Куре, загрохотал по мосту. Где-то позади, приотстав, играл оркестр. Музыка умолкла, но еще долго слышался лай собак.
