— Ну, тан тем лучше! — обрадованно ваговорил Меншиков. — Вы, конечно, помните этот драный оранжевый дворец на взгорье, пиршественную залу, трон. Представьте себе, вхожу я к этому царю-царей, как подобает, подаю послание нашего государя, а эта старая кукла сидит, даже рукой не шевельнет. Застыл как изваяние. Я ему грамоту в руки — не реагирует. К бороде поднес — молчит, как мумия. Какой-то министр подскочил сбоку, выхватил у меня грамоту, а шах к ней так и не прикоснулся. Делового разговора, разумеется, не состоялось. Видимо, шах уже тогда решился на войну с нами. А по прошествии нескольких дней меня к всю мою свиту попросту взяли под стражу. Мы не могли сделать ни одного шага без присмотра назойливых шахских соглядатаев...
— Смею спросить вас, князь. Что ж, вы так и не добились дипломатической аудиенции? — поинтересовался Муравьев, прислушиваясь к ночи. Где-то далеко раздались сухие щелчки выстрелов, и опять все смолкло. Меншиков осведомился, не посмеют ли эти бестии напасть ночью. Муравьев заверил, что лагерь под надежной охраной, и князь возобновил прерванный разговор:
— Второй прием, в общем, состоялся, но увы...— князь печально улыбнулся. — Я напомнил шаху, что наши войска готовы оставить Мирак, предложил некоторый обмен пограничных урочищ и опять услышал, что шаху нужен весь Талыш. Снова пришлось напомнить е моих мизерных полномочиях, и тут случилось то, чего я вовсе не ожидал. Мне показали письмо Нессельроде, адресованное садр-азаму о том, что я наделен широкими полномочиями, и карта моя была бита. Потом унизительное шествие до Эривани и бегство.
С утра Меншиков вместе с Муравьевым объехали вокруг Джелал-Оглу. Князь нашел, что крепость достаточно хорошо укреплена, однако не мешало бы выставить на стены пушки, Муравьев развел руками: несколько полевых орудий — вот все, чем располагал он для битвы с персиянами. Князь прожил в Джелал-Оглу еще день в третьего сентября в полдень под прикрытием роты 41 егерского полка с одним орудием и несколькими казаками со всею миссией отправился в Тифлис.
Вскоре Муравьев узнал, что Гасан-хан все эти дни караулил русское посольство. Второго сентября, за день до отъезда миссии, сбитый с толку своими лазутчиками, он ворвался в русский тыл, надеясь настигнуть и пленить посла. Разорил несколько деревень в поисках посольства и ни с чем вернулся назад.
Тифлис, с первых дней войны впавший в растерянность вскоре преобразился. Крики и суета сменились четкими действиями. Грузинские князья собирали отряды в один за другим уводили их к русско-персидской границе. Создавались армянские дружины. Уже в августе ополченцы под командованием князя Чавчавадзе нанесла персам ряд ощутимых ударов.
Спешно съезжались, скорее сбегались, с Горячих вод а Тифлис генералы и офицеры. Война застигла их далеко от своих подразделений. Прямо с дороги являлись они в штаб командующего, докладывали о своем возвращении и выезжали тут же к войскам.
Ермолов в эти дни почти не ложился спать и выезжал из штаб-квартиры лишь затем, чтобы взглянуть на очередной сформированный отряд и благословить людей на подвиг. Вновь возвратившись в кабинет, он отдавал распоряжения, диктовал приказы. Два штабиста едва успевали за ним.
Просторный вестибюль, парадная мраморная лестница, ведущая на второй этаж, гудели от множества голосов и топота сапог. В воинской суете нелепо выглядели белоснежные фигуры греческих богов и богинь, расставленные в вестибюле и на лестнице. Проходя мимо них, Ермолов морщился: «Какое несоответствие между войной и этой боголепной идиллией!» Но они, эти боги и богини, все время заставляли думать о Петербурге, о царском дворце, где гоже на постаментах красовались боги, а рядом, за тяжелыми массивными дверями, в кабинетах восседали всесильные мира сего; от них зависела судьба кавказского наместника. И, чтобы облегчить свою судьбу, свое незавидное положение, Ермолов жаждал скорейшей победы над Персией, строил планы сокрушительного разгрома и изыскивал дополнительные войсковые резервы.
Вернувшись с осмотра добровольческих дружин, в один из дней Ермолов вошел в кабинет начальника штаба. У Вельяминова сидели офицеры. Командующий попросил их удалиться на время. Едва они вышли, сокрушенно вздохнул и, усаживаясь в кресло, сказал:
— Вот уж действительно: поспешишь — людей насмешишь.
Вельяминов насторожился, побледнел, думая, как велика допущенная оплошность и кому за нее расплачиваться. Командующий, поняв, что не на шутку перепугал старика, поспешил его успокоить:
— Да нет, нет, Иван Александрович... Ничего такого страшного не произошло. Поторопился я — Муравьева отправил с глаз подальше.
— Неужто и его в Петербург... к ответу? — испуганно проговорил Вельяминов.
— Нет, не в Петербург и не к ответу. К туркменам его надо бы отправить. Эх, как бы он помог мне, если б вместе с Киятом поднял его джигитов да ударил по Астрабаду и Мазандерану! Будь сие сделано, Аббас-Мирза наверняка увел бы с Аракса и перебросил на восток половину своей армии.
Вельяминов задумался, застучал пальцами по столу, Ермолов ухмыльнулся:
