Вельяминов открыл папку, покопался в ней и протянул невзрачный листок командующему. Ермолов отыскал нужные строки и зачитал: «...вчера отправил я к в. в. письмо, коим уведомлял, что Сурхай-хан послан с 50 т. червонцев в Дагестан возмутить горцев; Мустафа-хан пошел в Ширвань с 5 тысячами конницы, занял уже Сальяны, где десять тысяч четвертей хлеба; Селим-хан пошел в Нуху с тремя тысячами; Окури-хан — в Елисаветполе с 6 тысячами, Эриванский сердар и Грузинский царевич с 15 тысячами идут на Тифлис. В Кубу послан султан Ахмет-хан, а в Баку — Гусейн-хан для возмущения жителей сего города. Сам шах с 40 тысячами стоит около Ардебиля, а здесь с Шах-задою около Шуши, регулярного и иррегулярного войска 15 тысяч и 14 пушек...» Ермолов положил на стол донесение Реута и заключил:
— Объединившись с ополчением Мадатова, ваша сила, граф, составит семь тысяч человек. На случай надобности, поддержу вас внезапным ударом. У меня все. Прошу высказать свои соображения.
Толков было много. Но разговор шел о деталях, ибо план Ермолова целиком был принят. При такой расстановке сил персы вряд ли смогли бы прорваться к Тифлису.
Дня через два граф Паскевич с вверенным ему войском отправился под Елисаветполь.
Ермолов собирался выйти в поход на следующий день. Накануне отъезда в гостиной генерала собрались свои, свитские, вновь прибывшие флигель-адъютанты я полковые командиры. Ужин проходил в беседах о положении дел на боевых участках, но, разумеется, были разговоры и о другом. Еще днем адъютант Талызин сообщил командующему, что князь Долгоруков без зазрения совести записывает всяческие тифлисские сплетни, причем ведет себя с явным высокомерием и пренебрежением к чинам.
Войдя с некоторым опозданием в пиршественную залу — так в хорошие времена именовали место генеральских банкетов, а теперь считали ту же залу гостиной, поскольку давно не было шумных пирушек, а всего лишь деловые ужины — Ермолов сразу отыскал взглядом флигель-адъютанта Долгорукова и пригласил его за свой стол. Рядом сели Устимович и несколько офицеров из свиты. Слуги подали ром, шампанское и жаркое. Едва выпили, Ермолов с насмешкой сказал:
— Надеюсь, князь, вино и закуска вам по вкусу? А то ходят слухи, будто вам все не нравится и вы заносите это на листок, дабы донести государю.
Франтоватый, белолицый, при эполетах и аксельбантах, Долгоруков сильно смутился, но запираться не стал и возразил с вызовом:
— Донос — понятие растяжимое, генерал. Например, я не могу назвать доносом рассказы с вашей недавней расправе с пленным муллой.
Командующий как-то чересчур внимательно посмотрел на флигель-адъютанта, и все остальные перестали есть. Об истории с муллой знали все. Это произошло на другой день после разгрома немецкой колонии персиянами. К командующему привели пойманного предводителя персиян, который оказался муллой. Генерал приказал повесить его за ноги вниз головой. Тут же в центре Тифлиса соорудили виселицу и выполнили приказ командующего. В устрашение всем другим, кто попытался бы грабить, насиловать и истязать, мулла висел до самого вечера. Кровь залила ему глаза. Однако он нашел в себе силы, раскачался на веревке и вылез на перекладину. Наблюдавший за висельником офицер приказал вновь обратить его в прежнее положение. Так он провисел всю ночь, но и утром в нем еще теплилась жизнь. При виде казненного у многих содрогалось сердце. Несколько офицеров отправились к Ермолову и потребовали, чтобы генерал дал приказ пристрелить муллу. «Повесьте его обыкновенным способом», — распорядился командующий.
Сейчас офицеры наблюдали то за Ермоловым, то за Долгоруковым. Молчаливый поединок длился сравнительно недолго, но друг другу было сказано все. Сначала торжествовал флигель-адъютант: глаза его горели насмешливо, и губы кривились. Затем они вдруг стали тускнеть в в них отразился испуг и даже страх. Это от того, что взгляд Ермолова, поначалу растерянный и жалкий, постепенно зажегся злым огоньком и, вновь похолодев, выразил беспощадность.
— А вы? — сдавленным голосом выкрикнул он, тотчас взял себя в руки и заговорил насмешливо: — Говорят, когда вешали тех пятерых, то у Рылеева, Каховского и Муравьева оборвались веревки. И будто бы Муравьев сказал: «Боже мой, и повесить-то порядочно в России не умеют». Так дозвольте вас спросить, князь, к чему понадобились гнилые веревки? Может, для того, чтобы дважды казнить приговоренных?
Долгоруков побледнел.
— Я жду ответа, князь, — потребовал Ермолов и добавил: — И не ждите от меня покаяния. Я казнил не менее опасного врага, нежели наши русские заговорщики!
— Позвольте мне уйти, Алексей Петрович, — шевеля ноздрями, поднялся флигель-адъютант.
— Сядьте, князь! — строго приказал Ермолов. — Ныне вы в моем распоряжении и, тем более, в гостях. Надеюсь, вы скажете о своих истинных намерениях. Не позволите же считать себя доносчиком! Вы... князь... дворянин русский.
— Цель моя отобразить истинную картину живив кавказской, — голосом сдавшегося противника ответил Долгоруков.
