Сгрузив все захваченное на сушу, Кеймир и его люди с утра занялись переносом кибиток. Их поставили в лагуне, рядом с покатым берегом. Пленных посадили в черной кибитке и пока не тревожили: до них не доходили руки. Мужчины ставили жилье. Женщины и сын пальвана помогали им. В первую очередь они принялись лепить тамдыр и делать вагон для овец. Все были радостно возбуждены, только Бостан-эдже качала головой:
— Сынок, не покарал бы тебя аллах.
— А они мало твоих слез выпили?! — дерзил матеря Кеймир. — Рано ты забыла, эдже, что эти люди отрубили голову моему отцу. А сколько они туркменских киржимов захватили, сколько людей в неволю увели. Нет, эдже, не жалей. Ты их пожалеешь — они не пожалеют.
Лейла настороженно приглядывалась к соотечественникам. Она во всем соглашалась с Кеймиром, и все же ей было жаль каджаров. Ловя ее тревожные, рассеянные взгляды, пальван думал: надо поскорее отвезти их Кияту. А пока что пальван распорядился, чтобы кормили их два раза в день: давали чурек и воду. Он не допускал и мысли об освобождении персиян. Стоит отпустить хоть одного как, не пройдет и месяца, приплывут сюда с персидского берега другие геми, и тогда несдобровать. Тайна исчезновения персидской лодки должна быть вечной. Пусть думают родственники пленников, что они попали в шторм и свирепый Бахр-э-Хазар проглотил их.
На боку геми четкими черными буквами было выведено «Аббас». Кеймир сразу же соскоблил эту надпись. А поразмыслив еще немного, решил перекрасить все судно. Краски было много. Еще в первый год как перебрался жить сюда, Кеймир привез с Челекена полкиржима природной ярко-оранжевой краски. Мать, после тщательной обработки, сделала из нее красители для ковровой шерсти, затем села за ковроткачество и принялась учить этому искусству Лейлу. Теперь эта краска пошла на другое дело. Через несколько дней геми из черной превратилась в оранжевую. На восходе и закате солнца она источала огненные лучи, будто сам пророк или Нух поселился в ней, спустившись с небесного свода. Теперь надо было дать ей название. Мужчины посоветовали написать на борту «Кеймир», но пальван не согласился.
— Люди, эта геми принадлежит всем нам. Надо придумать такое слово, чтобы никому не было обидно, — тут же он и нашел это слово — «Огурджали». Только как написать его, никто не знает, как оно пишется. Несколько человек отправились к хранителю могил и скоро возвратились с надписью. Кеймир вырисовал это слово на борту судна.
Теперь, когда все было готово, он решил отвезти пленников Кияту — пусть он сам с ними расправляется. Но о причине своего решения другим йигитам не сказал.
В штормовую погоду Челекен безлюден. Ветер не только раскачивает море и выбрасывает на берег крупные пенистые волны, но и поднимает по всему острову тучи желтой слепящей пыли: дышать становится нечем. Бывали случаи — ураган срывал с места кибитки и уносил их в море.
Перед сильными ветрами челекенцы не только молились аллаху, но и придумывали всякое, чтобы уберечь свое жилье.
В то утро Кият-хан, подняв йигитов, приказал укреплять кибитки. Все мужчины кочевья занимались тем, что забивали вокруг юрт длинные колья, привязывали к ним крепкие шерстяные веревки, а концы их прикрепляли к остову юрт. Люди, выполняя эту несложную, но хлопотливую работу, покрикивали друг на друга. Слышался недовольный, властный голос Кият-хана:
— Чего копошитесь! Двигайте руками — они даны аллахом, чтобы ими что-нибудь делать! А вы чего там встали — ждете, пока аллах придет на помощь! Собачьи дети!..
По берегу клубился песок. Кият-хан не видел, как причалили огурджалинцы. Заметил их, когда они вплотную подошли к кочевью. Гости почтительно поздоровались с ханом. Он что-то буркнул в ответ, и прошло не меньше получаса, прежде чем вновь взглянул на них.
— Ну, говорите, с чем приехали? — сердито спросил Кият. — С поклоном, так кланяйтесь. Знаю, что на Огурджинский с неба чуреки не сыплются — голод приплыть заставил.
Курбан потоптался на месте, страшась властного голоса Кият-хана. Сказал заискивающе:
— Хан-ага, мы всегда с почтением к тебе. И сейчас привезли тебе рейятов.
Кият-хан сразу оживился. Прикрывая ладонью прищуренные глаза, взглянул — кто там стоит за спиной Курбана. и увидел четверых связанных каджаров.
— Идите за мной, — сказал он и зашагал к своей белой кибитке. Возле старой черной кибитки остановился. Пленников велел посадить туда. Огурджалинцев пригласил в свою большую восьмикрылую юрту. При приближении мужчин оттуда вышла, закрываясь пуренджиком от ветра, Тувак.
— О аллах, — сказала она со вздохом. — Бедной женщине нигде нет места... Хотела отдохнуть, но опять — гости.
Кият угодливо улыбнулся ей, а огурджалинцы подумали: «Сколько же власти у этой женщины, если она даже с Киятом так разговаривает?»
Тувак скрылась в соседней кибитке, а оттуда быстро вышла Мама-карры.
— Что подать, мой хан? — спросила она, войдя к кану, который усаживал гостей на ковер.
— Все, что есть, неси — это же огурджали! — с дерзостью засмеялся Кият, давая понять, что огурджалинцы настолько голодны, что все съедят.
