– Нет. Потому что это ненормально. – Он мокрой рукой тянется мимо меня к ящику с кухонными полотенцами. – Вот, держи. Вытирай. – С этими словами он сует мне полотенце, окатывая меня брызгами.
Я забираю у него полотенце.
– Может, лучше взять твои боксеры и вытереть тарелки ими? – Иногда я люблю подурачиться.
– Откуда ты знаешь, что я ношу боксеры?
– Просто понадеялась. – Поскольку любое другое белье мне уже кажется отвратительным.
Он пожимает плечами и передает мне тарелку.
– Тогда вперед. Тебе же потом из этих тарелок есть.
– Вот поэтому ты никому не нравишься, – бормочу я себе под нос, как надувшийся подросток.
В конце концов я останавливаюсь на полотенце. Джош прав: посуду он моет лучше меня. Обычно мне всегда становится лень, когда дело касается какого-либо вида мытья и уборки, но ему об этом знать необязательно.
– А что сегодня произошло между Дрю и Тирни на уроке английского? – спрашиваю я.
– Ты имеешь в виду спор о Боге? Они с Тирни постоянно спорят. Дрю стал бы отстаивать преимущества воздержания, если бы Тирни была против.
– Возможно. Только мне показалось, здесь что-то личное.
– Дрю нравится ее бесить. А сегодня просто издевался над ней. При желании он мог бы разнести ее в пух и прах.
– Поэтому и странно, что он этого не сделал. На дебатах Дрю любому нос утрет. – Выглядит это поистине впечатляюще. Если Дрю входит в раж, то способен забросать противника словами до такой степени, что под конец тот уже ничего не соображает. На соревновании, в котором мы приняли участие несколько недель назад, он выиграл все туры, даже не прибегнув к полному арсеналу своего обаяния.
– Не было необходимости. Против него у нее нет шансов. Ему даже не нужно прикладывать усилия. – Верно. В этом весь Дрю. Он спорит ради забавы, пока ему не становится скучно. Точно кошка, которая гоняет лапой ящерицу – калечит ее до такой степени, что с ней уже невозможно играть.
– А почему мисс Макаллистер не остановила их? Вы же должны были обсуждать совсем другую тему.
– Она таким способом узнает людей. Ей намного проще разгадать человека, если позволить ему говорить, выслушать его. Выяснить, о чем он думает. Оценить его слабые и сильные стороны. – Значит, проводит разведку. Умно. Но такой метод не особо эффективен при условии всего двух спорящих сторон.
– Больше никто не осмелился вмешаться в спор, – замечаю я.
– Все остальные не настолько глупы, чтобы ввязываться в дискуссию о существовании Бога. Это заведомо проигрышный спор. – Джош убирает в шкаф последнюю чистую тарелку.
– С чьей стороны?
– С обеих.
– А ты веришь в Бога?
– Да, – решительным тоном отвечает он. Мое лицо, должно быть, выдает меня, потому что он спрашивает: – А что?
– Просто удивлена. Не думала, что ты веришь.
– Это потому что я проклят и вокруг меня все мрут как мухи? – невозмутимо интересуется он.
Не хочется подтверждать его слова, но именно так я и думала.
– Солнышко, я верю в Бога. И всегда верил в его существование, – говорит он.
Следующие его слова звучат не из жалости к себе, страха или какой-то наигранности. Они – правда.
– Просто знаю, что он меня ненавидит.
Наверное, его фраза должна была меня ошеломить, но я даже бровью не веду. Мне следовало бы мгновенно вскочить с места со словами, что Джош не должен так думать. Что Бог, разумеется, не может его ненавидеть. Что верить в такое – полнейшая глупость. Только это не так. Здесь нет ничего глупого. Когда на твоих глазах все, кого ты любишь, один за другим уходят из твоей жизни, и к семнадцати годам у тебя никого не остается, что еще тут можно думать? Вывод настолько логичный, что меня удивляет, почему сама я так не считаю.
– Видок у тебя еще тот.
В восемь часов вечера Солнышко заявляется ко мне в гараж, готовая отправиться с Дрю на вечеринку. На самом деле она их ненавидит, но он все время таскает ее с собой.
По вечерам у нас с Настей уже сложился свой порядок. Сначала мы делаем домашнее задание, потом готовим ужин, а все остальное время торчим в гараже. Иногда она отправляется на пробежку, после чего возвращается и принимается шкурить доски или же, заглядывая мне через плечо, задает сотни вопросов обо всем, что я делаю. Она готова отшлифовать все что угодно, лишь бы не приближаться к станкам, потому что не уверена в своей руке.
