– О чем?
– Не знаю. О чем угодно, кроме крови. Расскажи какую-нибудь историю.
– Какую ты хочешь услышать? – Она уговаривает меня как пятилетнего ребенка. Хотя, по сути, так я себя сейчас и веду. Свалим все на потерю крови.
– Правдивую.
– Ты же сказал, что не хочешь слышать про кровь.
Я не знаю, что значат эти слова, но они явно несут какой-то смысл. Еще один кусочек пазла, которым является Настя. И чем больше она открывается мне, тем труднее ее понять. Словно у тебя в руках кусочки от трех разных пазлов. Ты пытаешься их сложить воедино, но они не подходят друг другу. А даже если удается их впихнуть, картинка получается кривая.
Сняв повязку, Настя промывает рану, я в это время наблюдаю за ее лицом. Она кажется совершенно спокойной. Кровь почти остановилась, и я, не в силах удержаться, бросаю взгляд на ладонь. Порез тянется по диагонали от основания большого пальца к запястью. Болит невыносимо. Она обрабатывает рану антибиотиком и накладывает сверху кусок марли, потому что широкого бинта у нас нет.
Затем Настя скрывается в кухне. Я слышу, как она открывает холодильник, роется на полках шкафов. Вернувшись, протягивает мне банку газировки и шоколадный батончик. Вдобавок к мороженому она теперь складирует у меня сладости. Интересно, как скоро она заведет себе полку в шкафчике с лекарствами и ящик в моем комоде? А как только это случится, как скоро уйдет?
– Я умру? – спрашиваю я.
– Думаю, жить будешь. А что? – удивляется она.
– А то, что ты поделилась со мной своей дозой сахара. Для тебя же это сродни тому, как свою кровь отдать. Вот я и решил, что умираю.
– Считай, сделала тебе переливание. Ты сейчас такой же бледный, как и я. Жуткое зрелище.
– Не думал, что тебя чем-то можно напугать.
– Только не видом крови. В отличие от некоторых, – усмехается она.
– С меня теперь футболка. Тебе необязательно было ею жертвовать.
– Да у тебя из руки кровь хлестала фонтаном. Так что стягивать с тебя футболку времени просто не было. Тем более знаешь, сколько людей видели меня без одежды? Меня это уже не смущает.
Последнюю фразу я пропускаю мимо ушей. Мне нравится представлять ее без одежды, но совсем не нравится думать о том, что кто-то еще видел ее голой.
– Ты вроде бы говорила, что крови немного.
Настя закрепляет марлю и опускает мою забинтованную руку на стол.
– Относительно немного.
– Относительно чего? Того, как если бы меня пырнули ножом?
– Швы все-таки придется наложить. – Брошенный в ее сторону взгляд говорит о том, что этого не будет. – Так заживет быстрее. К тому же руку надо осмотреть, вдруг ты повредил сухожилие или еще что.
На словах о поврежденном сухожилии я морщусь. Она снова усмехается. Как-то часто она сегодня насмехается надо мной.
– Чем дольше рана будет заживать, тем дольше ты не сможешь прикасаться к своему инструменту, – тянет она нараспев. От меня не ускользает двусмысленность ее слов. Я мог бы ответить ей что-то столь же дурацкое, якобы у меня остается еще правая рука, но ее замечание попадает точно в цель, поэтому я прислушиваюсь к ней. – Предлагаю компромисс, – говорит Настя. Хватает свой телефон и отправляет сообщение. – У Марго сегодня выходной. Если она сейчас дома, ты позволишь ей осмотреть руку. – Через несколько секунд телефон пикает, с победным видом она показывает мне экран. «Приходите».
Час спустя мы возвращаемся ко мне домой. Рана на руке обработана и перевязана. С меня взяли обещание, что к инструментам я не подойду как минимум неделю, в зависимости от скорости заживления.
– Теперь у тебя тоже левая рука повреждена. – Настя берет мою забинтованную ладонь и, разглядывая, крутит ее. – Небось с ума сойдешь, да?
– С большой долей вероятности. – Мысль о невозможности работать больше недели расстраивает меня сильнее, чем это хочется признавать.
– Ты даже не сможешь мыть посуду. – Ей явно нравится такая перспектива.
– Будем есть из бумажным тарелок, – сухо отвечаю я.
– Во время твоей психотерапии я сижу с тобой, – говорит она. Я не сразу осознаю, о чем она толкует. Гараж, инструменты, доски, работа. Моя психотерапия. То, что не позволяет мне слететь с катушек. – Хочешь теперь побывать на моей?
В понятие психотерапии у Насти, как выясняется, входят вечерние пробежки. Не просто бег трусцой. Или неспешная прогулка. Она мчится с бешеной скоростью. Крошечная и хрупкая как фарфоровая кукла, она муштрует меня вот уже три дня подряд, точно инструктор строевой подготовки. Я чувствую себя несчастным и обессиленным. Каждый раз меня тошнит. Жаль, нельзя сказать ей, как сильно я ненавижу бег.
Я с трудом поспеваю за ней, особенно на длинных дистанциях. Ноги у меня длиннее, и на спринте могу ее обогнать, но выносливости мне не хватает. Настя же способна преодолевать километр за километром, но делает это не ради физической нагрузки. Она бежит так, словно кто-то гонится за ней.
– Тебя не всегда будет тошнить. Со временем станет легче, – замечает Настя, стоя в нескольких шагах от меня, пока я опустошаю желудок в кусты возле дома какого-то бедолаги.
