Ушаков пожал плечами:
— Ну, батенька мой! У себя на Севере ты и в министрах ходил когда-то. Должен бы понимать всю сложность создавшейся обстановки. Не тебя убеждать.
— Ходил, да ушел. Уступил место тому, кто больше для этого подходит. А Крупенин место свое не уступит! — Ершов протянул Ушакову его статью. — Может, посмотреть? Не в жилу это сейчас. Много хвалебного, выспреннего. Напечатаю, сами потом отругаете.
Ушаков покраснел в три ярких пятна: два на щеках, одно на лбу.
Ершов удивился собственной желчи и резкости. Похоже, что, выбрав момент, жалил и мстил. Но за что?
Также подумал и Ушаков. Пока в его руках сила, с ним улыбаются, советуются, просят его. А случись такое, что с каждым может случиться, по-другому заговорят. Неужели Ершов лицемер?..
И тут Ушаков подумал о Ксении Петровне. Мысли о ней редко его оставляли в покое. Женщины этой ему по-прежнему не хватало. Самое трудное, что почти потерял надежду на близость с нею… И к этому, если не прямо, так косвенно причастен Ершов. Ему она отдает предпочтение. Сама говорила когда-то: прошел стороной, не утешил и не обидел… И на этом спасибо… А теперь он, Ершов, как обвинитель сидит в кабинете, смеется, язвит…
— Статью я пересмотрю, — сказал Виталий Сергеевич. — Скорее всего материал устарел. В корзину его.
— Нет, почему? — возразил Ершов. — Я говорил о вступительной части… Секретари крайкомов не часто статьями нас балуют.
— Зато вы не упустите случай лягнуть лишний раз секретаря, — сказал Ушаков, но без злобы, скорее с укором.
— Бывает, — согласился Ершов. — На то и существует критика снизу доверху. — В его глазах затеплились смешинки.
В кабинет вошла секретарь:
— Виталий Сергеевич, вас по вэче вызывает Москва.
И только теперь почувствовал вдруг Ершов, как смертельно он утомил Ушакова, не менее устал и сам.
— Прощайте, Виталий Сергеевич. Хотя нет, не прощайте! Когда за статьей зайти?
— В Союз писателей перешлю… Всего доброго… — поспешил Ушаков. Он не мог объяснить почему, но почувствовал, что звонок из Москвы на сей раз не сулит ничего хорошего.
Настроение Ершова тоже осталось скверным. Уже в коридоре встретился Лылов.
— День добрый! День добрый! — раскланялся бывший зампред. — У самого был? Как он? В духе сегодня?!
— В духе! В духе! — ответил Ершов. — Торопитесь, пока один!
Видимо, бодрячку Лылову на пенсии было невесело. Решил поплакаться, пронюхать: нет ли какой в нем надобности.
Ушаков раскрыл глаза, когда с того берега реки солнце проглянуло сквозь гряду облаков над холмами и косой луч ударил в лобовое стекло машины. Кажется, он вздремнул. Степаныч вел машину так искусно, что неудивительно было уснуть. Теперь «Волга» мчалась асфальтом вдоль Бирюсы. Порывы холодного ветра крепчали. Бирюса в этом месте долго не замерзает даже зимой. Сейчас казалась хмурой и неприветливой.
Ушаков мыслями снова вернулся к тому, о чем думал последние дни. Он ехал в город шахтеров, чтобы выступить перед партийным активом и рассказать об итогах последнего пленума ЦК. Вчера он выступал перед активом края. Коммунисты одобрили ход пленума, горячо поддержали решение. Критика была резкой, но справедливой и в адрес крайкома. Снова и снова вставал вопрос о методах руководства, о коллегиальности, о принципиальной ленинской критике во всех звеньях партийного аппарата и советского государства.
Но, если о нем, Ушакове, прямо не говорили, то это еще не значило, что его не имели в виду. Выступая с большой трибуны, Платонов прямо сказал:
— И нашим некоторым руководителям края нелишне подумать о том, как надо работать в новых условиях, как опираться на массы, на коммунистов…
Сказал, не сказал Платонов, не в этом главное. Главное в том, что он, Ушаков, лучше других понимает: вчерашнее больше не повторится. В который уж раз он искренне восхищается мужеством, волей тех, кто сумел там — в ЦК — смело выступить и отстоять ленинские нормы партийного поведения… Рука партии никого не щадит. Провинишься — взыщет за все сполна.
Вдоль шоссе за изгородью потянулись разноцветные щитовые домики дачного типа. Проехали любительское садоводство «Шахтер». Начались окраины города.
— К горкому? — спросил Степаныч.
— К Дому культуры, — ответил ему Ушаков и тоже спросил: — Чего ты невесел?
— Что-то мутит слегка…
— Может, не выспался?
— Ерунда, — отмахнулся Степаныч. — Пройдет! Спал нормально.
— Ну смотри. А то бы лучше не ездил.
Степаныч по-своему был предан Ушакову. С ним работал не первый год. Ревновал к «шефу» любого крайкомовского шофера. Так что самым большим наказанием считал, когда по какой-либо причине Ушаков уезжал с другим водителем.
— Актив часа на три, четыре затянется. Отдохни. Сходи в столовую, поужинай.
— Да что вы, Виталий Сергеевич! — огорчился шофер.
— Ну ладно, ладно… Сам смотри, как лучше…
