Червонный, Склизкий и Зуб лежали в ельнике, метрах в двухстах от своего барака, пили водку, закусывали докторской колбасой и корейкой.
— Метнем? — сказал Червонный, доставая колоду новеньких карт.
У Склизкого в кармане рублей тридцать, не больше, у Червонного — сот пять — на днях сорвал куш, обыграл его и Зуба начисто. Но Склизкий знает — Червонный играет азартно и опрометчиво, когда подопьет, денег не жалеет. С трезвым играть рискованно — обыграет.
— А ты как, Федя? — спросил Склизкий Зуба.
— Я что, только у меня не проси, играй на свои. Ни копейки не дам.
Червонный вскрыл каждому по карте. Банковать выпало Склизкому — счастливая примета. Склизкий лихо допил из своего стакана, схватил колоду карт, объявил:
— В банке трешка.
— На все, — сказал Зуб и… перебрал.
— На петушка, — сказал Червонный, и тоже перебор.
— Одиннадцать в банке, — торопил банкомет.
— Двадцать два…
— Три червонца…
— Четыре!
— На все, — сказал Червонный, мусоля туза.
Склизкий дрожащей рукой подал карту.
У Червонного к тузу король — пятнадцать очков. Склизкого не проведешь, будет брать до казны — минимум, семнадцать. И Червонный протянул руку за картой. И снова король. Сумма очков — девятнадцать.
— Себе, — сказал Червонный.
Склизкий раскрыл карту — десятка. Раскрыл вторую — тоже десятка.
— Хватит! — выкрикнул он и сгреб в кучу деньги.
Следующим банковал Зуб. И снова. Склизкий остался в выигрыше. Ему явно везло. Через час почти все деньги Червонного и Зуба перешли в карман Склизкого. Ставки становились все больше, крупнее. Из «заначки» под старым пнем Склизкий вытащил еще бутылку «Охотничьей». И когда считал, что игре приходит конец, фортуна неожиданно от него отвернулась.
В тот вечер Склизкий спустил все до копейки. Проиграл так быстро, что не успел опомниться. Еще недавно червонцы были, в его карманах, теперь перешли в карманы Червонного и Зуба. В голове шумело. Глаза налились кровью.
— Бочата! — крикнул Склизкий и сорвал с руки свою гордость — штурманские часы с золотой браслеткой. — Сто рублей!
Зуб набычился, его жирные губы лоснились от только что съеденного сала. Он искоса посмотрел на Червонного. Червонный брезгливо кинул часы Склизкому.
— Три червонца! Больше не тянет.
— Браслетка золотая…
— С бабьих ходиков? Пять красненьких и все!
Вскоре Склизкий остался в майке, кальсонах. Червонный налил себе и Зубу.
— А теперь сыграем на птичку, — предложил он.
— На какую? — съежился Склизкий. Дрожал он не только от холода, но и от холодящего чувства, подступившего к горлу.
— Ну ту, что сегодня так мило нас агитировала.
— Нет! — закричал Склизкий. — Нет!
Червонный острием финки достал себе кусок докторской колбасы и отправил в рот.
— А ты отыграйся…
Склизкий допил остатки водки из горлышка.
Отыграться ему не удалось, но одежду ему вернули. Теперь по воровскому закону, если он не «пырнет» Таню ножом, «пырнут» его.
— Когда? — спросил Склизкий, подавленно, глухо.
— Не торопись… Скажем…
А Таня оставалась Таней… Она и впрямь поставила вопрос на комитете комсомола о немедленной отправке партии «работяг» со стройки.
— Давайте посоветуемся с парткомом, — предложил ребятам Миша.
Просить помощи у отца, ставить его в затруднительное положение, Таня категорически против. Она не сказала об этом ребятам и упорно стояла на своем. Уже то, что многие стали интересоваться ее отцом, их отношениями, омрачило приезд отца, да и жили они еще порознь. Отец занимал отдельную комнату в мужском общежитии. Таня по-прежнему со Светланой, в девичьем…
Не упоминая имени Тани, не сказав ни слова о том, как Миша с девчатами ходил агитировать «работяг», Юрка все же заявил Дмитрию Александровичу:
— А что, товарищ парторг, на молодежь надежду совсем потеряли? Зачем эту шваль на стройку приняли?
— Это не шваль, Юра, это люди!
— Знаем мы их. Одно не пойму — зачем имя наше позорить? Тогда и на арке надо написать: не молодежная стройка, а исправительная трудовая колония.
— Ты думаешь, о чем говоришь?
— Не один так думаю. Мало людей — почему молодежь не призвать? Нужно — в палатках перезимуют, землю ломами будут долбить, сваи ставить, бетон месить… Не побоятся.
Ответить Юрке, действительно, было трудно, и Юрка не первый обратился с таким вопросом. Парни и девушки с разных концов страны без вызова едут в Еловск. Для них это дело кровное, нужное. Как и что получилось, надо выяснить у Головлева.
Головлев ничего не скрывал, рассказал, как было.
Ну что ж, он, Коренев, уезжает на семинар в Бирюсинск, подготовил докладную записку руководства стройки и парткома в крайком, с Ушаковым в любом случае должен встретиться, там и поговорит обо всем.
