Виктор и Неля должны были привезти любимый напиток подводника армянский коньяк, вино и торт. За горячее отвечала Татьянушка Демьяновна, лихо напевавшая на кухне: «Голубые глаза злые, черные задорные, а уж серые глазаааа сердце режут без ножааа…». Она чистила картошку специальным ножом, тонкая кожура лентой падала на расстеленную газетку, по привычке предварительно проверенную на политический нейтралитет – там не должно было быть портретов руководителей страны. Квартира у них, конечно, не коммунальная, доносить некому, но мало ли кто поинтересуется содержимым помойного ведра! «Татьяна, перестань!» – попросил любитель джаза Лева, не переносивший народной музыки. Маринка хотела помочь любимой нянюшке, но ей доверили только перенести кое-что на праздничный стол и разложить приборы, предварительно уточнив, не путает ли она понятия справа и слева.
Ждали и Ларочку, знакомую со всеми еще с двадцатых годов и близкого друга семьи во все времена, за исключением времени в эвакуации, когда личное общение заменялось редкими письмами. У Ларочки «случилось» неожиданное счастье – недавно из ссылки вернулась ее сестра Шурочка, пораженная в правах после лагеря. Она провела несколько лет под Челябинском, похоронила мужа, с которым познакомилась еще в заключении, потом работала на механическом заводе в Юрюзани и наконец вернулась в Москву, в комнатку сестры в коммуналке на Сущевском валу.
Дочери бывшего царского офицера, бедного дворянина, расстрелянного в конце двадцатых, так и не смогли получить высшего образования в замечательной советской стране. Одна трудилась стенографисткой и вечерами подрабатывала пишущей машинкой в десятиметровой комнате под злобные комментарии соседей, а вторая устроилась бухгалтером в типографию. Сестры, обе маленького роста, внешне мало были похожи, Ларочка – поджарая, быстроногая, с седым каре и легкими усиками на слегка морщинистом лице, устремленная вперед при быстром перемещении, Шурочка – плавная полноватая дама с прической «ракушка» лишь слегка тронутой сединой, вернувшись из мест «не столь отдаленных» с укоренившимся страхом голода, постоянно что-то ела и не могла остановиться.
Маринка обожала Ларочку, та часто приезжала к бабушке и тащила девочку гулять в парк или сквер, приобщала ребенка к культуре, водила по музеям, везде ходила с фотоаппаратом и часто фотографировала их с бабушкой. Изредка приводила девочку к себе, устраивала на узенькой кушетке, а Шурочка читала ей книжки, которых у сестер было очень много. Самодельными полками были заняты все стены небольшой комнаты. Много места занимали фотоальбомы. Из каждой командировки по стране Лариса привозила коробочки с пленками, и сама их обрабатывала (проявитель-закрепитель-печать-сушка). Потом помещала фото в альбомы и подписывала.
Однажды Ларочка достала в Госплане билеты в театр Образцова на «Божественную комедию», театр тогда еще находился на площади Маяковского. Билеты предложила Татьяне с внучкой, поскольку они с Шурочкой уже видели, а от такой редкости не отказываются. Спектакль был скорее для взрослых, полон двусмысленностей и юмора. Рядом с бабушкой неожиданно уселся американец, который ничего не понимал и от этого расстраивался. Тогда Татьяна Абрамовна стала шепотом переводить соседу содержание и в отсмеявшемся очередной шутке зале раздавался одинокий хохот американца, это было очень смешно само по себе. Замечания ему никто не посмел сделать или из сочувствия, или из страха, он долго после спектакля благодарил пожилую даму с прекрасным американским английским и очень удивлялся, что его не только кто-то понял, но и помог.
На встречу с дальневосточниками гости собрались практически одновременно. Вопреки маминым строгим правилам ребенка тоже пустили на «банкет», благо это был обед, а не ужин. Татьянушка молча ушла на кухню и за стол «при них» не села. Пока шла светская беседа, Витя сбегал к любимой старушке, налил ей и себе по рюмахе, они «дернули», и от сердца у обоих отлегло.
Он долго отвечал на вопросы о жизни на другом краю света, все хохотали, так как умением приукрасить и придать блеск событиям наш моряк славился. Потом напали с вопросами о фестивале на Нелю, поскольку видели многое своими глазами в Москве этим летом. А она-то как раз работала «на выезде», в Киеве. Разомлевших тетушек Виктор посадил на самолично пойманное такси и вернулся домой. Левка, ради брата отсидевший с тетками полное застолье, в порядке компенсации схватил бутылку неоткрытого вина и умчался к друзьям.
