Слово «мор» обозначает поголовную и внезапную смерть целых народов и государств, «морить» — убивать. В этих словах сохраняется память о жестокой, неумолимой богине, которой неугодны никакие жертвы, кроме увядших цветов, сгнивших плодов, опавших листьев и угасших человеческих жизней…
В противоположность Живе и Яриле, Морена воплощает собой торжество Мари — «Мертвой Воды» (Воли к Смерти), то есть Силы, противоположной Животворящей Солнечной Яри.
Диме достаточно было зайти в сеть, почитать, что такое Морена — но он был слишком примитивен для этого. Анжелика, Натали… вот — Морена. Почти как Марина только круче.
Решив про себя — он припарковал свой БМВ (с нарушением правил) достал телефон, включил салонное освещение, чтобы разобрать цифры на карточке.
Машину он оставил за квартал — дальше на БМВ было просто не проехать, дорога раздолбана в хлам, а у него низкая подвеска. Специально брал спортивную, для души.
Застройка как застройка — типично одесская, пригородная. Коттеджи по два, по три этажа — вперемешку с низкими, гнилыми хатами. Место тут не особо козырное — здесь активно застраивались лет десять — пятнадцать назад бондики. Некоторые дома до сих пор стоят недостроенные — их владельцы погибли, и достраивать некому.
Хотя место хорошее. И спуск к воде есть, дальше — пляж, дикий правда. Может, самому что-то купить? Хотя не… стремно. Понятно ведь, откуда деньги — такие деньги просто так не вложишь, в свое удовольствие жить не будешь. В другой стране их вкладывать надо, здесь — нельзя.
Темнеет. Почти совсем стемнело…
Нужный номер — он нашел сразу. Коттедж — старого фасона, красного кирпича, типично бандитский, сейчас такое уже не строят.
Он снова набрал номер.
— Морена…
— Я открыла дверь, заходи…
Он зашел. Осмотрелся. Все дорого — но на всем печать какой-то неустроенности и заброшенности. Во дворе — стоит знакомый, темно-синий Мерседес МЛ на польских номерах[52].
Он обошел машину… да… прилично. Приличный заработок нужен чтобы ездить на такой.
Дверь открылась. Она стояла на пороге и ждала его, не выходя наружу, но и не заходя в дом. Льющийся из дома свет — вычерчивал ее фигуру под легким платьем. И он пошел — как ребенок на дудочку Гамельнского крысолова.
Дверь закрылась. От нее пахло какими — то новыми духами… хотя ему было плевать, какими. Он прижал ее к двери… начал целовать… руки шарили по платью, ища застежку…
— Подожди… подожди… — задыхалась она в его объятьях… платье… порвешь… оно дорогое.
— Куплю новое…
Он нащупал ее трусики — но она каким-то образом выскользнула из его медвежьих объятий. Но далеко не ушла, стояла рядом и улыбалась.
Стерва…
— Ты один…
Он удивился.
— А что, тебе с двумя надо?
Вместо ответа — она сняла с шеи шарфик, накинула на него, притянула…
— Не здесь… пошли…
И он снова пошел — по винтовой лестнице, на второй этаж как ребенок на дудочку Гамельнского крысолова…
На втором этаже — было прохладно, на стенах не было отделки, было видно, что этот этаж в отличие от первого — нежилой. Но двери стояли.
— Закрой глаза… — попросила она.
— Зачем?
— Закрой…
Он закрыл глаза… она набросила шарфик и завязала. Потом взяла за руку.
— Пошли…
Идти было недолго — всего несколько шагов. Скрипнула, открываясь дверь.
— Заходи…
Он зашел, платок упал с его глаз.
Комната. Отделки нет, метраж — шестьдесят, а то и семьдесят метров, громадная. Горит свет от светильника, стоящего в углу.
Только в комнате не было главного — кровати. Зато пол на половине комнаты был застелен толстым полиэтиленом.
— Э, это чо… — возмутился Дима — я же сказал, без этих твоих извратов, я по-нормальному люблю…
— Это для тебя…
Сухо треснул разрядник…
Капитан полиции Дмитрий Палий пришел в себя от боли в вывернутых руках. Он висел на руках, закованных в наручники, цепочка наручников была подвешена к крюку электроталя, а электроталь — зацеплен за торчащее из потолочной плиты ушко арматуры. Он был голый — совсем голый, его одежда была снята и находилась рядом, на полиэтилене.
Дима задергался, пытаясь освободиться — но это привело только к тому, что боль в руках стала совсем невыносимой.
Попал…
Дима не знал, кто это его и за что…
Но точно знал, что попал.
Мысли в голове неслись как бешеные… цыгане? Может и цыгане — он же тогда того рома исполнил, причем на глазах у отца, а у ромов долгая память. Но тогда почему сразу не убили? Беспредельщики какие-то? Но кто? И зачем? Он же не старший, он всего лишь…
Появилась она. На ней был какой-то рабочий комбинезон.
— Отпусти меня, с. а! — заорал Дима — ты сдурела?
Вместо ответа она нажала на кнопку на каком-то пульте, похожем на пульт от телевизора — зажужжал моторчик, и лебедка поползла вверх.
— А!!! С…а! А!!!
Не обращая внимания на крики — она установила камеру, и только потом — опустила Веню вниз, подставив стул. От боли в вывернутых руках — Дима почти ничего не соображал, только ругался матом и стонал!
— Заткнись! — она дала ему оплеуху — тихо!
— С…!
— Молчи…
Дима дышал как выброшенная на берег рыба.
— Ты … что… я же… тебя…
— Хочешь еще повисеть?
— С…а! Отпусти.
— Я вижу, хочешь… — она взялась за пульт.
