— В путь собрался. Не видишь? — Лешка кивнул на угол, где на протянутой веревке висели наутюженные его бушлат и брюки-клеш. — Раньше в район заеду, а потом в город, а может, и в Москву. Только вот с деньгами плоховато у меня.
— А в Москву зачем?
— К Клименту Ефремычу Ворошилову — за подмогой против всяких дойкиных и коржаков.
— Чего ты говоришь? — Вытаращив глаза, старик все еще никак не мог понять, о чем говорил ловец. — К Ворошилову? В Москву?.
Усадив маячника на подоконник, Матрос начал подробно рассказывать о гражданской войне, о своей поездке в Москву...
— Толково, толково придумано, — приговаривал удивленный Егорыч, согласно кивая головой. — Молодчина, Алексей! А Глуша — дура!
— Дура не дура, — веско вставил Матрос, — а несколько шурупчиков в мозгах у нее не хватает.
— В точку попал! — привскочил маячник. — Хвалю за ухватку, Лексей Захарыч! Червонец на дорогу даю тебе! — и он раскрыл кошелек.
— За это спасибо, Максим Егорыч! — Лешка засветился благодарной улыбкой. Крепко пожав руку старику, он попросил его: — Свези меня, Максим Егорыч, в Бугры. А оттуда я легко доберусь до района. Свези, Максим Егорыч! Прошу тебя!..
— Ладно, свезу, — согласился маячник.
И снова Лешка крепко потряс руку старика.
— Спасибо, Максим Егорыч, спасибо, — и прошел в угол, где висела выглаженная его одежда; сняв с веревки клеш и бушлат, он осторожно, чтобы не помять, разложил их на кровати. Затем тут же подсел на корточки к небольшому ящичку с самодельным запором. Когда он открыл крышку, Егорыч через его плечо заглянул в ящичек; там был разный ловецкий инструмент, пряжа, шматки пакли, цепка...
«А наград-то и не видно», — подумал маячник.
Про Лешкины награды толковали разное: одни уверяли, что есть у него награды, другие говорили, что это выдумки.
Вытащив из ящика ботинки, Матрос отставил их в сторону и вдруг легко подбросил на руках блестящий, вороненой стали револьвер.
— Спрячь, спрячь! — отшатнулся старик. — Не дал бог стрельнет!
— Видал? — и Лешка показал на именную серебряную пластинку, что была прибита сбоку нагана. — Читай, Максим Егорыч: красному матросу Алексею Зубову... Сам Климент Ефремыч вручал. Не веришь? На, читай! — и, крутнув барабан, сунул было револьвер маячнику в руку.
— Ой, батюшки! — перепугавшийся Егорыч отскочил к стене. — Положь, положь пушку обратно!
— Этот наганчик, — Лешка приподнялся и выставил ногу вперед, — опять может понадобиться!
Он вдруг круто повернулся в сторону зала-тира и выстрелил в мишень паука-капиталиста.
Паук-капиталист вскинул над головой запрятанный за спину топор.
— Видишь, что для нас гадами приготовлено?!
— Положь, говорю, пушку обратно! Положь обратно! — трясся маячник, укрывшись за бочонок и осторожно выглядывая из-за него.
Усмехаясь, Лешка снова опустился к ящику:
— А вот и еще...
— Довольно, Лексей, довольно! — старик замахал руками. — Закрой сундук, закрой ради бога! — Он в тревоге глянул на дверь. — Убегу, не могу пушку видеть!
— У меня еще и не такая есть, — желая потешиться над стариком, нарочито серьезно сказал Матрос и стал рыться в ящике.
— О-ой!.. — старик зажмурил глаза и опрометью бросился к двери.
— Куда ты? — схватил его за полу вскочивший на ноги Матрос.
— Пусти, Лексей!
— Да пошутил я, Максим Егорыч, пошутил ведь.
— Пусти!
— Говорю, пошутил, — виновато улыбаясь, сказал Лешка и силой усадил Егорыча на бочонок.
Только исподволь, вприщурку открыл глаза старик, и то раньше один, потом другой.
А Лешка, вынимая из ящика разные документы, уже сновал от кровати к окну, от окна обратно к кровати; просматривая бумаги, он едва слышно говорил:
— Мы им, дойкиным-то, покажем. Покажем...
«Вот так Лексей! — восхищался маячник. — Прямо настоящий герой!.. Да-а, в этом парне классу хоть отбавляй. Не то, что Митрий!»
Раньше Егорыч знал Лешку только как веселого и дельного ловца, который хорошо владел веслом и ладно умел выпить. А теперь Лешка своими разговорами о рыбниках, о районе, о городе, о Москве предстал перед маячником совсем в ином свете.
«Перевернулся парень... — И маячник вздрогнул от неожиданного сравнения: — Как Глуша, все одно, изменилась».
Но взглянув на Матроса, он подумал иное:
«Нет, Лексей изменился в одну сторону, а Глуша совсем в другую. Э-эх, дочка, дочка!..» — и Егорыч беспомощно опустил голову.
Посмотрев на задумавшегося маячника, Матрос негромко спросил его:
— О чем думку мнешь, Максим Егорыч?
— О Глуше, Лексей Захарыч.
— А чего много думать? Пусть сама подумает. Не маленькая, не девчонка.
— Так-то оно так, да не совсем эдак, — тяжко вздохнул старик. — Дочка она мне, или кто?
— Ну, дочка.
— Вот и жалко.
Поднимаясь, старик взглянул хитро прищуренным глазом на Матроса и жалостливо уронил:
— Пропала, видать, Глуша.
— Не пропадет, если за ум возьмется.
— Ой ли? — встрепенулся маячник.
— Говорю, не пропадет! — и Матрос значительно повел плечами.
Старик попрежнему жалостливо сказал:
— Ведрами ведь, Лексей Захарыч, ветра не смеряешь.
— Всякое, Максим Егорыч, бывает: и рыба взлетает, и птица ныряет...
— Лексей Захарыч... — Маячник вплотную подошел к ловцу и умоляюще попросил: — Сходим вместе, выручим бабу!..
