Лешка провел рукой по лицу, нахмурился.
«Они-то собираются, о чем-то толкуют, — неожиданно мелькнуло у него про Дойкина, старого Турку и других, что сходились по ночам у Насти Сазанихи. — А мы чего же не соберемся? Почему мы не потолкуем про свои дела?..»
И вдруг он радостно хлопнул маячника по плечу:
— Пошли, Максим Егорыч! Только ты — наперед ступай. Да покличь туда Костю Бушлака, Сеньку, Антона, Павла Тупоноса...
— Зачем же их? — недоумевая, перебил Матроса старик.
— Надо, Максим Егорыч! Там узнаешь. Коляку еще позови, Анну Сергеевну, вдову Зимину, брата ее...
Старик удивленно глядел на Матроса, ничего не понимая.
— Да побыстрей только! Побыстрей! — торопил его Лешка. — Делай так, как говорю. Ступай! А я вот приоденусь сейчас и следом за тобой... Жалко, Андрей Палыча да Григория Иваныча нету. Ну, да ладно, — на этот раз обойдемся и без них.
Аккуратно сложив на подоконнике пачку документов, он начал быстро переодеваться.
— Ступай, ступай, Максим Егорыч! Созывай людей! Сейчас и я заявлюсь!
Искоса поглядывая на Матроса, маячник шагнул к двери и серьезно, озабоченно спросил:
— Не шутку ли со мной, Лексей Захарыч, шутишь?
— Что ты, Максим Егорыч! Что ты! Глушу идем же выручать!
— А народ-то зачем?
— А там увидишь!
— Непонятно... — Старик потоптался у порога и только было взялся за скобку двери, вдруг кто-то громко постучал:
— Дома гражданин Зубов?
— Кто там? Заходи! — Матрос прикрепил к бескозырке выглаженную ленту, на которой ярко блестели золотые буквы: «Решительный».
В горницу вошел милиционер.
— Здесь гражданин Зубов? — спросил он, с удивлением оглядывая ловца, что был в полной матросской форме и прилаживал к поясу наган.
— Здорово, дружок! — обрадовался Лешка. — Ты-то мне и нужен!
— А что такое? — спросил милиционер.
— Дело есть, — загадочно ответил Матрос. — Такое, дружок, дело, что ахнешь!
— И у меня дело, — милиционер, раскрывая брезентовый портфель, искал место, где можно было бы присесть.
— Вот-вот, — Лешка подвинул ногой бочонок. — Ну, а ты чего стоишь? — обратился он к маячнику, который изумленно глядел на милиционера. — Иди, иди, Максим Егорыч! Созывай поскорее людей. Сейчас и мы с товарищем милиционером заявимся. Торопись!
Тряхнув головой, старик широко распахнул дверь.
«Старый хрыч, — мысленно выругался Лешка вслед маячнику. — Дальше своей Глуши ничего и не видит!»
— Значит, вы будете самый гражданин Зубов? — Милиционер вынул из портфеля папку, все еще с недоумением поглядывая на Матроса.
— Единственный! А ты откуда: из района или из сельсовета?
— Из сельсовета, — и приезжий снял фуражку; бритая голова его отливала белизной. — Жалко, вашего депутата сельсовета нету, он тоже нужен.: —Милиционер раскрыл папку. — Та-ак... Расскажите-ка, гражданин Зубов, как тут у вас произошло избиение члена правления кредитного товарищества ловцов?
— Какое избиение?.. О Ваське Безверхове, что ли, говоришь?
— Да-да, о нем.
— Брось, дружок! — Лешка усмехнулся. — Пустое дело!
— Прошу к порядку! У меня распоряжение из района...
— Потом это! — Матрос, не дав досказать милиционеру, быстро подошел к нему и захлопнул папку. — После объясню. А сейчас — айда со мной. Вот я тебе дам дело так дело!
— Гражданин!.. — начал было милиционер, сбитый с толку решительным поведением Матроса.
— Потом, потом, дружок. Пошли поскорей! Зайдем только сейчас на собрание одно, а оттуда двинем птаху городскую ловить. У-ух, и птаха! Редкостная!..
Милиционер в недоумении пожал плечами.
— Пошли, пошли, дружок! Некогда!
Лешка потрогал рукой наган и, шагнув к двери, настежь распахнул ее.
Милиционер, поспешно сунув папку в портфель, выскочил следом за Матросом.
— Гражданин! — растерянно окликнул он Лешку, застегивая на ходу портфель. — Товарищ военмор!..
Глуша, как только вбежала в мазанку Дмитрия, сорвала с себя шаль и, заплакав от радости, прильнула к его груди.
— Чего ты, чего ты, дуреха, — он сурово улыбнулся и крепко прижал Глушу к себе, гладя ее густые шелковистые волосы.
— Батяша, Митенька, замучил...
— Довольно тебе, довольно. Садись давай. Я окно прикрою, а то видать все.
Сбросив полушубок, Глуша пытливо оглядела Дмитрия, желая понять, не рассердился ли он на нее за столь долгое отсутствие. Она часто, взволнованно дышала. Большие черные глаза ее были влажны и блестели.
Дмитрий, задернув занавеску и заложив на крючок дверь, шагнул обратно; был он нахмурен — казалось, чем-то недоволен.
Глушу сразу сковало страхом, точно льдом.
Подойдя к ней, Дмитрий снова улыбнулся.
— Митенька! — и она расслабленно повисла у него на груди. — Батяша все. Он все, он, Митенька!..
— Будет тебе, Глуша.
— А любишь ты меня? — она пристально посмотрела ему в глаза.
— Нет! — и Дмитрий рассмеялся.
...Долго рассказывала Глуша про чудачества Максима Егорыча, про Лешку-Матроса, пока не заметила узелок на столе.
— А это что такое? — с тревогой спросила она.
— В море собрался... Иду от Дойкина...
— А я как же?.. И с батяшей поскандалила, чуть не подралась. Куда же я денусь?
Дмитрий поднялся с кровати, шагнул к столу.
— Надумал я, Глуша, так... — начал он.
Подойдя к зеркалу и поправляя волосы, Глуша настороженно слушала Дмитрия.
