Морковку нож не берет полностью

Дед. Он Тамаре сказал, я слышал, Тамаре.

Антонина. Да конечно, Тамаре... Я сразу поняла — Тамаре... Но это так неожиданно. Мне ведь не делали предложения. Никогда.

Тамара. Потому что от скуки... уверяю вас, он от скуки... делает. Как вам не стыдно, Игорь Сергеевич?

Антонина. Мне и от скуки никто никогда не делал.

Игорь Сергеевич. Почему же от скуки? Почему от скуки?

Тамара. По кочану. (Разволновавшись.) Потому что вы меня не знаете совершенно. А я — вас. Вы вот, сами рассказывали, что книги воруете... Как же я могу за такого?

Игорь Сергеевич. Да ведь я же с работы их воровал, из типографии. А не из библиотеки. Я работал в Ивана Федорова...

Тамара. Ничего не знаю. Филипп Семеныч, когда же нас прицепят, наконец? Вы хоть ответьте.

Дед. Мне завтра на примерку... У меня примерка зубов последняя.

Антонина. Это так славно, когда делают предложение. Тамара, я завидую вам.

Дед. Надо лезть в окно.

Игорь Сергеевич. Зачем?

Дед. Идти на станцию надо. К начальнику станции. Нас закрыл проводник.

Тамара. Да, да! Проводник! Он еще пожалеет!.. Чего он боится? Что мы подушки его украдем?

Игорь Сергеевич. Не ворую я ничего! Не ворую! Я только книги из Ивана Федорова...

Тамара. Вот и прекрасно. Я самая худенькая. Я и полезу.

Игорь Сергеевич. Подожди, не спеши, успокойся, Тамара.

Дед. Она за всех, за нас похлопочет.

Антонина(задумчиво). Мне же мой предложения так и не сделал. Уж я ему сама потом говорю, выходи за меня замуж... то есть женись... Он и женился.

Тамара. Надо ехать, а не сидеть. Надо ехать, а не сидеть.

Игорь Сергеевич. Пора. Пора. Пора.

Пока без Тамары. Потом с ней. Кажется, все поменялись местами.

Дед. В общем, оно, конечно, ни в какие ворота... В общем, да... собственно... Но я вам на это все-таки так скажу... Лучше все-таки так, чтобы был вагон, пускай и отцепленный, чем так, чтобы не был, да хоть и прицепленный...

Игорь Сергеевич. Извините, Филипп Семеныч, вы слишком умно выражаетесь. Не понять.

Дед. Это, понимаешь ли, диалектика, можно сказать. Купишь билет в семнадцатый общий, придешь на платформу, а его и в помине нет. Восемнадцатый есть, шестнадцатый есть, а семнадцатого нет. И никто не знает, где он, семнадцатый — ни проводники, ни бригадир поезда... А другой раз дадут вагон, да не тот... от другого состава... по ошибке прицепят. У него и размеры не те, низенький какой-то, плюгавенький... А номер тот — семнадцатый. И не пускают. Потому что в чужом нельзя. Его надо возвратить в другой город порожним. А то их оштрафуют за это. За то, что в нем пассажиры поедут, в чужом... за эксплуатацию. Так и тянут пустой, представляете?

Антонина. Да. С прицепными вагонами всяко случается.

Дед. Помню, в восемьдесят шестом, уже Горбачев правил, дали нам в нулевой вагон билеты. Тогда Первое мая надвигалось, билетов не было, и мы бучу возле кассы устроили. Вот нам и дали в нулевой. Думали, что в дополнительный... Поезд пришел... Первый, второй, третий... где нулевой вагон? Нет нулевого, проводники смеются. У вас же написано: нулевой! А знаете, что такое нуль? Нуль — это нуль.

Игорь Сергеевич. Я в детстве миллиарда боялся. У отца книга была с динозаврами... Вот я и думал, что он динозавр, что ли... бронтозавр... Миллиард. Животное доисторическое.

Антонина. А ваш отец тоже книгами увлекался?

Игорь Сергеевич. Да. Это у нас семейное. Я... я же... Я вам не хотел говорить этого. Но скажу. Я ведь, можно сказать, писатель. Помните... вы о писателях говорили. Что их нет больше. Есть. Есть, Тонечка, есть.

Антонина. Вот как? И что же вы написали, Игорь Сергеевич?

Игорь Сергеевич. А ничего. Я ничего не писал никогда и не буду писать. Я просто чувствую, что во мне писатель живет, крупный, если хотите. И что я могу сесть за стол и написать роман. Они не могут, а я могу.

Антонина. Кто «они»?

Игорь Сергеевич. Ну эти... которые пишут. Вы посмотрите, какая серятина кругом, сколько бездарности, пошлости... Глупости, наконец, неумения... Они не умеют, не могут, но пишут, пишут... А я могу, но не буду. Не хочу. Увольте.

Дед. Если не пишешь, то не писатель.

Игорь Сергеевич. Эх, Филипп Семеныч, писатель — это состояние духа, а не... не бумаговредительство. Хотя... я, конечно... как бы графоман... но наоборот. Не хочу, не буду. Графоман-минус. Вернее, плюс.

Антонина. Странный вы, Игорь Сергеевич.

Игорь Сергеевич. Жаль, Тамары нет, она бы меня поняла.

Антонина. Я вас тоже понимаю, Игорь Сергеевич. Но вот вы... вот нам тут говорили, что вы... человек вы поступка. А сами роман не пишете. Разве это поступок?

Игорь Сергеевич. Конечно. Еще какой поступок. Не поддаться соблазну.