Кто знал одиночество в дальнем пути,Чьи спутники – горе да вьюга,Кому провиденьем дано обрестиВ пустыне негаданно друга,Тот нашу взаимную радость поймёт…– Устала, устала я, Маша! —«Не плачь, моя бедная Катя! СпасётНас дружба и молодость наша!Нас жребий один неразрывно связал,Судьба нас равно обманула,И тот же поток твоё счастье умчал,В котором моё потонуло.Пойдём же мы об руку трудным путём,Как шли зеленеющим лугом,И обе достойно свой крест понесём,И будем мы сильны друг другом.Что мы потеряли? подумай, сестра!Игрушки тщеславья… Немного!Теперь перед нами дорога добра,Дорога избранников бога!Найдём мы униженных, скорбных мужей,Но будем мы им утешеньем,Мы кротостью нашей смягчим палачей,Страданье осилим терпеньем.Опорою гибнущим, слабым, больнымМы будем в тюрьме ненавистнойИ рук не положим, пока не свершимОбета любви бескорыстной!..Чиста наша жертва, – мы всё отдаёмИзбранникам нашим и богу.И верю я: мы невредимо пройдёмВсю трудную нашу дорогу…»Природа устала с собой воевать —День ясный, морозный и тихий.Снега под Нерчинском явились опять,В санях покатили мы лихо…О ссыльных рассказывал русский ямщик(Он знал их фамилии даже):– На этих конях я возил их в рудник,Да только в другом экипаже.Должно быть, дорога легка им была:Шутили, смешили друг дружку;На завтрак ватрушку мне мать испекла,Так я подарил им ватрушку,Двугривенный дали – я брать не хотел:«Возьми, паренёк, пригодится…» —Болтая, он живо в село прилетел:«Ну, барыни! где становиться?»– Вези нас к начальнику прямо в острог.«Эй, други, не дайте в обиду!»Начальник был тучен и, кажется, строг,Спросил, по какому мы виду.«В Иркутске читали инструкцию намИ выслать в Нерчинск обещали…»– Застряла, застряла, голубушка, там!«Вот копия, нам её дали…»– Что копия? с ней попадёшься впросак!«Вот царское вам позволенье!»Не знал по-французски упрямый чудак,Не верил нам, – смех и мученье!– Вы видите подпись царя: Николай? —До подписи нет ему дела,Ему из Нерчинска бумагу подай!Поехать за ней я хотела,Но он объявил, что отправится самИ к утру бумагу добудет.– Да точно ли?.. «Честное слово! А вамПолезнее выспаться будет!..»И мы добрались до какой-то избы,О завтрашнем утре мечтая;С оконцем из слюды, низка, без трубы,Была наша хата такая,Что я головою касалась стены,А в дверь упиралась ногами;Но мелочи эти нам были смешны,Не то уж случалося с нами.Мы вместе! теперь бы легко я снеслаИ самые трудные муки…Проснулась я рано, а Катя спала,Пошла по деревне от скуки:Избушки такие ж, как наша, числомДо сотни, в овраге торчали,А вот и кирпичный с решётками дом!При нём часовые стояли.«Не здесь ли преступники?» – Здесь, да ушли.«Куда?» – На работу вестимо! —Какие-то дети меня повели…Бежали мы всё – нестерпимоХотелось мне мужа увидеть скорей;Он близко! Он шёл тут недавно!«Вы видите их?» – я спросила детей.– Да, видим! Поют они славно!Вон дверца… гляди же! Пойдем мы теперь,Прощай!.. – Убежали ребята…И словно под землю ведущую дверьУвидела я и солдата.Сурово смотрел часовой, наголоВ руке его сабля сверкала.Не золото, внуки, и здесь помогло,Хоть золото я предлагала!Быть может, вам хочется дальше читать,Да просится слово из груди!Помедлим немного. Хочу я сказатьСпасибо вам, русские люди!В дороге, в изгнанье, где я ни была,Всё трудное каторги время,Народ! я бодрее с тобою неслаМоё непосильное бремя.Пусть много скорбей тебе пало на часть,Ты делишь чужие печали,И где мои слёзы готовы упасть,Твои уж давно там упали!..Ты любишь несчастного, русский народ!Страдания нас породнили…«Вас в каторге самый закон не спасёт!» —На родине мне говорили;Но добрых людей я встречала и там,На крайней ступени паденья,Умели по-своему выразить намПреступники дань уваженья;Меня с неразлучною Катей моейДовольной улыбкой встречали:«Вы – ангелы наши!» За наших мужейУроки они исполняли.Не раз мне украдкой давал из полыКартофель колодник клеймёный:«Покушай! горячий, сейчас из золы!»Хорош был картофель печёный,Но грудь и теперь занывает с тоски,Когда я о нём вспоминаю…Примите мой низкий поклон, бедняки!Спасибо вам всем посылаю!Спасибо!.. Считали свой труд ни во чтоДля нас эти люди простые,Но горечи в чашу не подлил никто,Никто – из народа, родные!..Рыданьям моим часовой уступил,Как бога его я просила! —Светильник (род факела) он засветил,В какой-то подвал я вступилаИ долго спускалась всё ниже; потомПошла я глухим коридором,Уступами шёл он: темно было в нёмИ душно; где плесень узоромЛежала; где тихо струилась водаИ лужами книзу стекала.Я слышала шорох; земля иногдаКомками со стен упадала;Я видела страшные ямы в стенах;Казалось, такие ж дорогиОт них начинались. Забыла я страх,Проворно несли меня ноги!И вдруг я услышала крики: «Куда,Куда вы? Убиться хотите?Ходить не позволено дамам туда!Вернитесь скорей! Погодите!»Беда моя! видно, дежурный пришёл(Его часовой так боялся),Кричал он так грозно, так голос был зол,Шум скорых шагов приближался…Что делать? Я факел задула. ВперёдВпотьмах наугад побежала…Господь, коли хочет, везде проведёт!Не знаю, как я не упала,Как голову я не оставила там!Судьба берегла меня. МимоУжасных расселин, провалов и ямБог вывел меня невредимо:Я скоро увидела свет впереди,Там звёздочка словно светилась…И вылетел радостный крик из груди:«Огонь!» Я крестом осенилась…Я сбросила шубу… Бегу на огонь, —Как бог уберёг во мне душу!Попавший в трясину испуганный коньТак рвётся, завидевши сушу…И стало, родные, светлей и светлей!Увидела я возвышенье:Какая-то площадь… и тени на ней…Чу… молот! работа, движенье…Там люди! Увидят ли только они?Фигуры отчётливей стали…Вот ближе, сильней замелькали огни.Должно быть, меня увидали…И кто-то стоявший на самом краюВоскликнул: «Не ангел ли божий?Смотрите, смотрите!» – Ведь мы не в раю:Проклятая шахта похожейНа ад! – говорили другие, смеясь,И быстро на край выбегали,И я приближалась поспешно. Дивясь,Недвижно они ожидали.– Волконская! – вдруг закричал Трубецкой(Узнала я голос). СпустилиМне лестницу; я поднялася стрелой!Все люди знакомые были:Сергей Трубецкой, Артамон Муравьёв,Борисовы, князь Оболенской…Потоком сердечных, восторженных слов,Похвал моей дерзости женскойБыла я осыпана; слёзы теклиПо лицам их, полным участья…Но где же Сергей мой? «За ним уж пошли,Не умер бы только от счастья!Кончает урок: по три пуда рудыМы в день достаём для России,Как видите, нас не убили труды!»Весёлые были такие,Шутили, но я под весёлостью ихПечальную повесть читала(Мне новостью были оковы на них,Что их закуют – я не знала)…Известьем о Кате, о милой жене,Утешила я Трубецкого;Все письма, по счастию, были при мне,С приветом из края родногоСпешила я их передать. Между темВнизу офицер горячился:«Кто лестницу принял? Куда и зачемСмотритель работ отлучился?Сударыня! Вспомните слово моё,Убьётесь!.. Эй, лестницу, черти!Живей!..» (Но никто не подставил её…)«Убьётесь, убьётесь до смерти!Извольте спуститься! да что ж вы?..» Но мыВсё вглубь уходили… ОтвсюдуБежали к нам мрачные дети тюрьмы,Дивясь небывалому чуду.Они пролагали мне путь впереди,Носилки свои предлагали…Орудья подземных работ на пути,Провалы, бугры мы встречали.Работа кипела под звуки оков,Под песни – работа над бездной!Стучались в упругую грудь рудниковИ заступ и молот железный.Там с ношею узник шагал по бревну,Невольно кричала я: «Тише!»Там новую мину вели в глубину,Там люди карабкались вышеПо шатким подпоркам… Какие труды!Какая отвага!.. СверкалиМестами добытые глыбы рудыИ щедрую дань обещали…Вдруг кто-то воскликнул: «Идёт он! идёт!»Окинув пространство глазами,Я чуть не упала, рванувшись вперёд, —Канава была перед нами.«Потише, потише! Ужели затемВы тысячи вёрст пролетели, —Сказал Трубецкой, – чтоб на горе нам всемВ канаве погибнуть – у цели?»И за руку крепко меня он держал:«Что б было, когда б вы упали?»Сергей торопился, но тихо шагал.Оковы уныло звучали.Да, цепи! Палач не забыл никого(О, мстительный трус и мучитель!) —Но кроток он был, как избравший егоОрудьем своим искупитель.Пред ним расступались, молчанье храня,Рабочие люди и стража…И вот он увидел, увидел меня!И руки простёр ко мне: «Маша!»И стал, обессиленный словно, вдали…Два ссыльных его поддержали.По бледным щекам его слёзы текли,Простёртые руки дрожали…Душе моей милого голоса звукМгновенно послал обновленье,Отраду, надежду, забвение мук,Отцовской угрозы забвенье!И с криком «иду!» я бежала бегом,Рванув неожиданно руку,По узкой доске над зияющим рвомНавстречу призывному звуку…«Иду!..» Посылало мне ласку своюУлыбкой лицо испитое…И я побежала… И душу моюНаполнило чувство святое.Я только теперь, в руднике роковом,Услышав ужасные звуки,Увидев оковы на муже моём,Вполне поняла его муки,И силу его… и готовность страдать!Невольно пред ним я склонилаКолени – и, прежде чем мужа обнять,Оковы к губам приложила!..И тихого ангела бог ниспослалВ подземные копи – в мгновеньеИ говор, и грохот работ замолчал,И замерло словно движенье,Чужие, свои – со слезами в глазах,Взволнованы, бледны, суровы —Стояли кругом. На недвижных ногахНе издали звука оковы,И в воздухе поднятый молот застыл…Всё тихо – ни песни, ни речи…Казалось, что каждый здесь с нами делилИ горечь, и счастие встречи!Святая, святая была тишина!Какой-то высокой печали,Какой-то торжественной думы полна.«Да где же вы все запропали?» —Вдруг снизу донёсся неистовый крик.Смотритель работ появился.«Уйдите! – сказал со слезами старик. —Нарочно я, барыня, скрылся.Теперь уходите. Пора! Забранят!Начальники люди крутые…»И словно из рая спустилась я в ад…И только… и только, родные!По-русски меня офицер обругал,Внизу ожидавший в тревоге.А сверху мне муж по-французски сказал:«Увидимся, Маша, в остроге!..»
