Замешательство на мостике противолодочника разрядил командир подлодки. Он внимательно рассматривал ходовой мостик «охотника» в бинокль и, видимо, понял, что там нештатная ситуация. С рубки лодки замигал сигнальный прожектор.
— Есть проблемы? — перевёл вопрос сигнальщик.
— Нет. На борту зайца поймали, — ответил Гурьев. Все рассмеялись, оценив меткую шутку командира.
Прожектор с лодки: «С удачной охотой. Трофеи шесть шаров; заяц и подлодка. Приятного аппетита».
Вновь дружный смех. Командир подлодки не был лишён флотского юмора.
The game is over. Корабль вернулся в базу поздно. Утром, съев свою вторую по счёту корабельную «птюху» и выслушав «отеческие» сентенции годка — декабриста, дескать, как «запитаешь» тысячную, можешь собирать чемодан на демобилизацию, Юрка ожидал персонального вызова в штаб дивизиона. Как же они там без него, ведь, листопад никто не отменял. Но в кубрик вошёл старшина команды и, мельком взглянув на Юрку, бросил как бы невзначай, — Алгашев швартуется в крепостном канале.
— Может не надо? Дотяну, как-нибудь, — старпом так посмотрел мне в глаза, что стало не по себе.
— С аппендицитом не шутят. Утром ещё ходил. Сейчас встать не можешь. А до Мурманска нашим ходом больше двух суток, — поднялся я со стула и вышел из каюты.
Сильно качало. Не опираясь о переборки руками, идти по коридору было невозможно. Поднявшись на мостик, я плюхнулся в кресло, потирая виски ладонями.
— Как он? — подошёл штурман.
— Уже не встаёт, — ответил я, не оборачиваясь.
— Это — перитонит, — ухватился он за спинку кресла.
— Замолчи! Тоже мне, светило медицины после недельных курсов, — Мне сейчас было не до обсуждений.
Полярная ночь. Ревущее Баренцево море. И кругом ни души.
— Готовь аппаратуру, — толкнул я его.
— Она всегда готова. Но сделать это, имеете право только вы.
Вот он аварийный ящик, у которого так много названий. Судно подало сигнал бедствия. Расхожая фраза, которую слышал каждый. А, кто-нибудь задумывался, что чувствует капитан, о чём думает в этот момент? Я долго смотрел на аппарат, стиснул зубы и нажал кнопку.
Не такое уж и пустынное оказалось это Баренцево море.
— Эх! Авиацию бы…, — вздохнул штурман, слушая мои переговоры по радиостанции.
— Чего городишь? Какая авиация в такую погоду? — одёрнул я его.
… Усиливающийся шторм. Выматывающая качка. Долгие часы ожидания. Наконец, показались огни пограничного катера. Господи! Какой же он был крошечный! Как его швыряло!
— Разворачивайтесь лагом к волне. Попробую подойти к подветренному борту, — вышел он на связь, — Командир катера береговой охраны, старший лейтенант…
Название катера и имя я не расслышал.
— Старлей, сколько тебе лет? — нажал я тангенту.
— Двадцать семь. А, что? — ответил он.
— Слушай меня внимательно, пограничник. Если не хочешь из своего катера сделать нагрудный значок, даже думать не смей, подходить ко мне. Стопори ход и готовься принять шлюпку, — опять нажал я кнопку.
— Есть, — по-военному коротко ответил он.
Объявлять общесудовую тревогу не было никакого смысла. Все, непосредственно не занятые в жизнеобеспечении судна и так давно были на мостике. Подпирая переборки, угрюмо смотрели на меня.
— Согласно устава…, — повернулся я к ним. Господи! Что я говорю? Какой устав? Но я был обязан:
— Приказывать, не имею права. Только добровольцы.
— Капитан! Не дави на титьки! Назначай! — перебил меня электромеханик.
