Два месяца — долгое плавание для новичка. Я стал скучать по дому, по школе. Однажды мне приснился даже Самрат. Он разговаривал со мной полуотвернувшись и в голосе его слышалась обида: "Что же ты, Болатхан? Говорил — помогу, а сам ушел в море. Бросил товарища на полдороге. Скоро осень, мне надо сдавать осенние экзамены. Возвращайся в Баутино, поплавал, хватит…" Потом слышался голос отца: "Опять хочешь подвести Самрата? Мало тебе, что у Самрата сложилось тяжелое детство…"
Я проснулся от голоса Рахмет-бабая:
— Сынок, перевернись на бок. Тебе что-то приснилось?
— Да.
— Устал, наверное. — Он заботливо накрыл меня одеялом. — Спи. Не думай ни о чем.
Но мне снова приснился сон, будто бы вернулась домой Жания, никого не замечает, а зовет поиграть маленькую Орынжан. Бабушка уставилась на нее испуганным взглядом, а я обрадованно протянул руки к Жание, но обе сестренки превратились в белых голубей и вылетели в открытое окно. Бабушка стала упрекать меня: "Разве я не предупреждала тебя, что нельзя живым давать имена мертвых? Не послушали меня… Где теперь моя Орынжан?.." Я выбежал на улицу. Белые голубки порхали на ветках дуба, который бабушка посадила в день моего рождения. Я начал карабкаться по дереву, но ветви далеко отошли от ствола. Неожиданно сильный порыв ветра сбросил меня на землю. Я ударился лицом.
Поднялся на ноги, зажав рот ладонью, посмотрел на руку — она была вся в крови. Я закричал…
— Сынок, успокойся! — ворковал надо мной Рахмет-бабай. — Что-то тяжелое, видать, приснилось тебе. Ну, ну, будь джигитом. Мне тоже приснился мой первенец Орын-бай. Царствие ему небесное…
Серело утро. В иллюминаторе было видно, что день ожидается пасмурный. Я встал, умылся холодной водой. Сумрак не рассеивался, наоборот, стало еще темней над морем. Надвигался густой туман. В темно-серой пелене исчез рефрижератор. Мы уходили в море, а на душе было неспокойно. Казалось, впереди меня ждет что-то недоброе.
Бекше все нипочем. Он самозабвенно напевал полюбившуюся нам песню.
Может быть, среди тех, кто родился у моря, и есть такие, кому всякая погода по душе. Но на меня пасмурное море навевает невыносимую тоску и уныние. И не только на меня. Вот и Рахмет-бабай выглядит болезненным.
— Сегодня пятница? — справился он, тяжело вздохнув.
— Да, пятница. Пятнадцатое августа.
— Тогайали, испеки шелпек[3],— обратился старик к нашему коку. — Помянем моего незабвенного Орынбая. Сегодня приснился он мне.
— Хорошо, Рахмет-ага! — Тогайали понимающе закивал головой. — Такой шелпек приготовлю, что во рту будет таять.
— Болатхан! — позвал меня капитан. — Подойди сюда. Ты что, брат, невесел? — поинтересовался он, когда я вошел в рубку. — По дому соскучился?
— Что я, ребенок, что ли?
— Море не любит нытиков. — Мои слова, конечно, не убедили опытного капитана. — Нельзя терять присутствия духа. Иначе море быстро расправится с тобой.
— Как вы думаете, я не опоздаю к началу учебного года?
— Когда идет рыба, мы ни о чем другом не думаем. Ты разве не захватил с собой учебники? Однажды ты сказал, что взял их с собой.
— Взял.
— Тогда позанимайся на судне. Сейчас мы не можем возвращаться в Баутино. Возможно, немного и запоздаешь, не успеешь к началу занятий. Мы с Бекше тебе поможем. Согласен?
Бекше тут же задрал нос:
— Я готов прочитать лекции по всем предметам. Хоть сейчас.
Канай рассмеялся. Потом предложил мне встать за штурвал, а сам прошел к эхолоту.
Вернулись мы к рефрижератору через неделю. На этот раз улов был еще больше. С погрузкой кильки управились быстро. Потом весь экипаж занялся уборкой судна, а это нелегкая работа. Только после того, как привели в порядок сейнер, я поднялся на рефрижератор. Под мышкой я держал два альбома, полные различных набросков. Поискал художника, но его нигде не было. От нечего делать решил поближе познакомиться с "плавучим заводом". Побывал в клубе, красном уголке, радиорубке. Заглянул даже в медпункт, сверкающий чистотой. Мне показалось, что там раздался голос Бекше. Не веря себе, подошел к ширмочке, отгораживающей дальний угол комнаты, и остолбенел. Бекше стоял перед очаровательной девушкой, протянув к ней руку и страдальчески наморщив лоб. Пышноволосая красавица сердито отворачивалась от него.
— Я же вам сказала, молодой человек, пальцы у вас в порядке.
— Ну, хорошо. А почему тогда ногти почернели? Я же чувствую боль. Пульсирующая боль.
— Даже пульсирующая?
Я невольно рассмеялся, вспомнив, как два часа назад Бекше рылся в моих акварелях и коробках с красками. Должно быть, он вымазал ногти, а тут это пришлось кстати. Русоволосая красавица из-под нахмуренных бровей оглядела Бекше.
— Ох, как ноют пальцы! Неужели нельзя дать хотя бы какие-нибудь обезболивающие средства?
Бекше увидел меня и сделал знак, чтобы я молчал.
— Какая вы бессердечная! — начал он снова.
— Ах, какой вы надоедливый!
Пожилой врач в пенсне, возившийся с медикаментами, поднял голову.
