Шон отогнал эти мысли. У него не хватило духу представить Ёсимото на борту одного из двух пограничных катеров. Но он там. Он поощрял его к взрослению и сам не мог проявить слабость, даже в последние минуты жизни. Как от зубной боли, он скривился, увидев себя с поднятыми руками: «Я хочу еще раз увидеть сына!» Нет, нет, только не это, только не так.
Он подумал о том, что судьба как-то странно распорядилась его последними минутами. Она представила ему широкий выбор: хочешь умереть от шальной пули – прыгай в воду и получи ее либо в море, либо на берегу; хочешь получить пулю из снайперской винтовки – подними голову над бортом и получи. Есть еще один вариант. Японец едва не вздрогнул, услышав голос:
– Шон, не стреляй!
– Конечно! – задорно рассмеялся он и, приподняв руку, похлопал по узкому алюминиевому планширю. – Добро пожаловать на борт!
Блинков выбрался на палубу через искореженную корму, в которую, словно помпой, закачивалась вода. Безоружный, он поднял руки на уровень плеч и медленно пошел на голос японца:
– Коньяк, виски?
– Было бы неплохо, Шон.
Блинков лишь на мгновение задержал взгляд на капитане. Он с нарастающей тревогой осмотрел носовую часть судна, проникая взглядом за линемет с массивным поворотным станком и натяжным механизмом.
– Где мальчик, Шон?
Лицо японца пожелтело. Его ноздри пришли в движение. Глаза впились в переносицу Джеба: еще мгновение, и он спустил бы курок пистолета.
– Ёси я оставил на базе, ты забрал его.
– Где мальчик? – вновь повторил Блинков.
«Вот оно что, – пронеслось в голове Шона. – Ловкий ход».
– Значит, он там, где ты его оставил. Не думаешь ли ты, что я выбросил его в море? Например так, как этот пистолет, – Шон швырнул оружие за борт. – Если это так, то ты глупее, чем я о тебе думал.
Сняв рубашку, он стал на нее коленями и выпрямил спину. Потянув из ножен кодати и приставив острие меча к животу, японец закрыл глаза.
Стержнем Накамуре служил его самурайский дух, поющий разбойничью песню. В его жизни солнце имело цвет золота. И лишь цвет жемчуга, рожденного на дне моря, не поддавался сравнению. Истинный самурай – это и был настоящий портрет Шона, а за его раскладывающимися рамками – жена, сын. Он был свободен без них. А с ними он был рабом любви.
Только к концу пути Шон сбросил с себя фальшивые одежды: он и проститутка в массажном салоне; он и Николь; он и его база; он и еще тысяча вещей, слетающих с него как шелуха.
Накамура прошептал со слезами на глазах: – Прости меня, Ёси…
Он вонзил лезвие в низ живота и двумя резкими движениями сделал себе харакири.
