Она направилась к лестнице, а Мэнги прошелся по комнате, сопровождаемый внимательным взглядом неподвижно стоящей белокурой девчушки. Камин не топили, на столе не было никакой рыбы. А вот сувениры из Канады по-прежнему висели на стенах: топоры, снегоступы, фотографии, запечатлевшие реки, озера, громадные деревья, деревянные домики и на их фоне людей, закутанных в шубы, в шапках, надвинутых до бровей, и поэтому смахивавших на неведомых зверей. Возвратившись на родину, дядя многое изменил в старом доме, и это вполне естественно. Так почему же он упрямо готов объявить все, что изменилось, неверным и фальшивым? Мэнги обернулся, услышав скрип ступенек. Это чувство оказалось сильнее его. Спускавшаяся по лестнице женщина просто не могла быть маленькой белокурой девочкой из его детства. Он не хочет этого. Он не может ей этого позволить.
— Дядя ждет вас, — произнесла она. — Для него было потрясением узнать о вашем приезде.
Помолчав, она заговорила снова:
— Я не узнала бы тебя. Ты бы хоть сначала написал, а то свалился вот так, как снег на голову.
Нескладная, взволнованная, она ждала. Возможно, ему следовало ее поцеловать.
— Это твоя дочка? — спросил он.
— Да... Ее зовут Мари... Иди поиграй.
Малышка убежала, и волшебство исчезло.
— Я хотел бы заодно забрать ключ, — почти со злостью произнес Мэнги.
Она взяла связку ключей с полки над камином и, сняв один из них, протянула ему.
— С тех пор как умер мой муж, — объяснила она, — я помогаю по хозяйству, убираю церковь — в общем, кручусь. А что поделаешь! Твой дядя разрешил мне ухаживать за садом. Ты не против, если я и дальше буду поддерживать там порядок?
— Ну, конечно нет. И в моем доме тоже.
Он поднялся по узкой лесенке. Толстую веревку, служившей перилами, хорошо знали его руки. Дядя Фердинанд лежал на широкой кровати орехового дерева. У Мэнги сжалось сердце, он как будто увидел своего отца за несколько недель до смерти. Дядя протянул ему руку, похожую на куриную лапку. Мэнги пожал ее.
— Вот видишь, — сказал Фердинанд, — и ты вернулся. Все в конце концов возвращаются. Кроме твоего несчастного отца. Я узнал о его смерти от одного местного парня, механика с «Капитана Пливье». Говорят, вы жили как бродяги.
— В общем-то, нет, — ответил Мэнги. — Но когда у моего отца появлялись деньги, он их тут же проматывал, что верно, то верно!
— А ты?
— Я? Что ж, я стал музыкантом, играю в оркестре.
— Бедный малыш! — пробормотал старик. — Разве это жизнь?
— Да, это не жизнь.
— Так что же ты собираешься делать? Не рассчитывай найти здесь работу. Да ты и сам это хорошо понимаешь.
— Я еще не думал об этом, — сказал Мэнги.
— Даже если ты продашь дом, много за него не выручишь. А я, к несчастью, ничего тебе не могу оставить.
— Можно найти себе занятие и на материке.
— При условии, что ты поедешь далеко.
— В Рен, Брест?
— Бесполезно. Бретань умерла. Ты что, газет не читаешь?
Обессилев, Фердинанд прикрыл глаза. Мэнги быстро огляделся, заметил часы, стоящие рядом с окном, и сразу узнал их. Высокий, узкий футляр напоминал гроб, поставленный на попа. Когда он был маленьким, эти часы наводили на него страх. К тому же ему не нравился их слишком мрачный бой, который, казалось, никогда не кончится. Из своей постели старик мог видеть движение стрелок, отсчитывавших его последние часы.
— Никому из нас не выпала удача, — произнес Фердинанд с закрытыми глазами. — И твоему отцу, который надеялся разбогатеть... И мне, оставившему на материке свое здоровье... Гийому, который умер от удара... Ему еще, можно сказать, повезло. Он увяз по уши в долгах. И в общем, всем, кто имел несчастье здесь родиться. Их удел — убожество и нищета. Мари отдала тебе ключ? Это хорошо, что она здесь. Мари — воплощенная преданность.
Но Мэнги уже не слушал его. То, что привлекло его внимание, оказалось для него совершенно неожиданным и выглядело чрезвычайно странно. Собачий хвост. Он виднелся из-под занавески, отгородившей угол комнаты, оборудованный под туалет. Фердинанд открыл глаза и понял, чем вызвано удивление его племянника.
— А, это... это Финет... Когда Мари метет пол, она убирает Финет, чтобы не пылить на нее. Будь добр, верни ее на обычное место: на подушку рядом с постелью.
Мэнги отодвинул занавеску и увидел собачку, лежавшую на подушке.
— Не бойся, не укусит, — сказал Фердинанд. — Она набита соломой.
Финет... Ну конечно! Вот и еще одно воспоминание, вернувшееся из тьмы забвения. Как же он ее когда-то дразнил! Тому, кто сделал это чучело, удалось создать видимость жизни. Песик лежал, вытянувшись и положив морду на лапы, но в его стеклянных глазах не отражалось ни малейшей искры дружелюбия.
