Мэнги почти с отвращением взялся за подушку. Это набитое соломой чучело немного пугало его. Или скорее... Нет, все это слишком сложно... Это похоже на какую-то жестокую игру, правила которой ему неизвестны. Существуют две Финет: одна — в его воспоминаниях, другая — у него перед глазами. Два несовпадающих образа. И это еще не все. Есть нечто неуловимое, трудно определимое, что ему никак не удается выразить. Он положил подушку у постели. Рука дяди нащупала голову собаки, потрепала ее и замерла.
— Я тебя скверно принимаю, — сказал дядя. — Но вино мне противопоказано. Так считает священник. Не курю и почти ничего не ем. Я здорово поизносился, пора мне на свалку.
В той стороне, где стояли часы, раздался звук, напоминавший икоту, затем послышалось шипение, и часы начали медленно отбивать одиннадцать часов. Мэнги слушал. Тренированное ухо музыканта не могло его подвести. Теперь это был совсем иной звук. Отрывистый, резкий, лишенный вибрации, он не плыл медленно вдоль стен, как это было прежде. Мэнги отворил дверь, выходившую на лестницу.
— Ты уже уходишь? — спросил Фердинанд.
— Нет, мне послышался чей-то голос.
Мэнги вернулся и снова сел, ожидая второго удара. Вот он раздался и зазвучал уже более торжественно, а его тембр стал ниже. Благодаря открытой двери, звук обрел свободу движения. И все-таки он так и не достиг прежней широты. Создавалось впечатление, что звук утратил то пространство, по которому он некогда свободно разливался. Почему Мэнги постоянно ощущает пропасть между его воспоминаниями и настоящим, как будто оно не является естественным продолжением прошлого? Он блуждает между двумя островами. Тот, что Мэнги когда-то покинул, был живым, а этот, который он обрел, — мертв.
— Мари может для тебя готовить, — сказал дядя.
— Нет. Я буду столоваться в гостинице.
— Что ж, пожалуй, так веселей. Одинокий человек повсюду таскает за собой свои беды.
— Я еще зайду, — вяло произнес Мэнги. — Устроюсь только, огляжусь...
Он пожал дяде руку.
— Осторожнее, — сказал тот. — Не наступи на Финет.
Мэнги быстро спустился. Он спешил выбраться на волю, как будто спасался бегством... Ему казалось, что с тех пор, как он приехал на остров, прошло уже несколько недель, и ему захотелось броситься в порт и там дождаться ближайшего корабля. Он пересек улицу, открыл дверь своего дома и остановился на пороге. Стоит ли входить? Что его там ждет? Но ему тут же попался на глаза трехмачтовый корабль, который сделал еще его дед. Мэнги провел немало часов, рассматривая этот чудесный парусник. В нерешительности Мэнги сделал несколько шагов, подобно пугливому зверю, который понемногу начинает приручаться. Так, от одной неожиданности к другой он продвигался по своему прошлому, будто прыгал на одной ноге.
Это была уменьшенная модель корабля, выполненная с потрясающей тщательностью. Изящные линии корпуса, гордо устремленные вверх мачты создавали впечатление, что корабль действительно плывет, а не застыл неподвижно на спусковых салазках из красного дерева. Мэнги не осмелился прикоснуться к нему. Он мысленно поднялся на корабль, прошелся по палубе, переходя от одного борта к другому, склонился над форштевнем, украшенным бюстом женщины с обнаженной грудью, затем вернулся вместе с вахтенным на правый борт, чтобы спустить паруса. Мэнги быстро отдавал приказы в рупор. Штормило и время от времени волной накрывало палубу. «Убрать фок! Поднять грот-брамсель!» Господи! Эти забытые слова переносили его в другой мир, открывая перед ним бескрайние океанские дали. Комната исчезла. Мэнги снова было пять лет. Он только что поднялся на борт трехмачтового черно-белого судна. Он уже отправился в Австралию. Он был одновременно и юнгой, и капитаном. Он карабкался по вантам, и он же отдавал команды. Слезы выступили у него на глазах.
Что ж, это был всего-навсего маленький кораблик, покрытый слоем пыли, игрушка, которая могла поместиться у него на ладонях. На клипере Мэнги с трудом различил название: «Мари-Галант». Мэнги присел рядом. Одна «Мари-Галант» уже с лихвой оправдывала его поездку. И тут он совершил то, что не осмеливался сделать раньше, когда был жив дед. Мэнги взял парусник и поставил его себе на колени. Он слегка подул на реи, тонкие, словно птичьи косточки, на хрупкие, похожие на паутинки, снасти. Кончиком платка он протер корпус, штурвал и фигурку на носу корабля. И все это время Мэнги словно слышал голос матери: «Не трогай корабль! Если бы твой дедушка это увидел!..» Все они мертвы и не могут ему ничего запретить. Парусник теперь принадлежал только ему, но это случилось слишком поздно. Он поставил «Мари-Галант» на прежнее место — на толстый альбом, обтянутый бархатом, потертым во многих местах. От всего исходил запах плесени. Печально вздохнув, он пошел открывать окна, чтобы изгнать из дома призраки прошлого.
