— С коньяком, — поманил Федор Силыч, когда он, наконец, отозвался.
Николай Ильич поблагодарил и крикнул, что собирается идти к Наташе. Он удивился, что это решение не пришло ему сразу.
Поспешно выходя из комнаты, Долганов у дверей заметил конверт. Он поднял его, прочитал: «Наталье Александровне» и, не задумываясь, положил в карман шипели, чтобы передать Наташе.
Долганов свернул под гору. Весь склон, стиснутый темно-синими скалистыми стенами, казался убранным пестрым ковром. Солнце успело перебраться через пролив: оно согревало перепревшую, рыжеватую от торфяных остатков, тщательно разрыхленную почву.
Острые стебельки овса выбивались вверх ярко-зеленой щетинкой, по которой пролетали золотые искры света. За низкой оградой на стадионе кружил велосипедист. Спицы машины и загорелые ноги спортсмена мелькали по кругу, выбеленному известкой. Николай Ильич огибал стадион, поднимаясь по трапу. Наконец, площадка осталась глубоко внизу, замкнутая скалами. Наверху, к трапу, примыкали деревянные мостки; перекидываясь через узкие протоки, они соединяли цепь островков. Мостки отделяли тесный заливчик от гавани и вели на мысок к метеорологической станции. Преодолевая свой постоянный страх высоты, Николай Ильич нагнулся и уперся грудью в шаткие перила.
От пирса уходил торпедный катер. Струя сиреневой лентой рассекала весь бассейн до далекого выхода в залив. Могучая красота севера захватила Долганова, хотя не в первый раз он видел все это. Он стоял и думал о творческой силе человека. Тысячи лет так же колесило солнце, украшая камни и воду, а человек был здесь ничтожной деталью пейзажа, терялся в нем со своими редкими домами-срубами, деревянными судами. А теперь… Город еще не выстроен, но большие корпуса заполнили каменную пустыню, и белые коттеджи между красными массивами скал наметили будущие оживленные улицы. Даже война не остановила строительства. Острым глазом Николай Ильич проследил грузовики с крупным камнем, которые ползли на пристань, чтобы забутить площади, отвоеванные у моря. Он прислушался к частым взрывам. Это рвали гранит: в котлованах — для новых зданий, а под землей — для укрытия складов, госпиталя, жилых убежищ.
«Еще нет и десяти лет нашему флоту на Севере, а сколько вложено труда, чтобы прочно стать у ворот в океан».
Недаром немцы бросили на мурманское направление свои лучшие горные дивизии. Бросили, рассчитывая на молниеносный захват, а пришлось закопаться в скалах вдоль Западной Лицы. Отстояли Мурманск, базы флота, Рыбачий полуостров. Скоро можно будет перейти от обороны к нападению. И его, Долганова, набеговая операция, может статься, начнет новый этап войны за Петсамо, за освобождение Северной Норвегии…
Наташа шла от площадки измерительных приборов к дому, нагруженная журналами метеозаписей. Она с крыльца заметила приближающегося офицера и по особенной, быстрой походке и вскинутой голове узнала Николая Ильича. Лицо ее светилось, когда, положив на ступеньки свое имущество, она бежала навстречу.
— Вот хорошо, Коленька. Я словно знала…
— Хорошо, очень хорошо, — повторял и он, целуя ее глаза и руки.
— Ты о чем?
— О жизни и о нас. О чем же?
— Нет, хорошо, что пришел.
— И это хорошо. Ты отдыхать собиралась?
— Что ты! Обрабатывать материал надо. Но недолго.
— Никаких перемен в погоде?
— Никаких.
— Значит, олень не подвел? — с легкой насмешкой спросил Николай Ильич.
В прошлую встречу Наташа важно сказала, что лето будет жаркое, так как олени «шибко линяют», и его умилила быстро приобретенная ею вера в лопарские приметы.
Наташа ответила в том же тоне:
— Как видишь, не подвел. Становится жарко, и на всех участках штиль. Можешь спокойно отправляться в дальний поход.
— Вот как? Ты меня выпроваживаешь?
— А какая разница? За десять миль находясь, ты тоже не появляешься, — мягко упрекнула Наташа, вводя его в комнату. — Садись здесь в кресло и можешь разговаривать — это мне не помешает.
— Не наврешь?
— Сегодня нет.
— В работе тоже хорошо, Наташа?
Не поднимая головы от записей, Наташа протянула:
— Как тебе сказать. Начальник мой, Чика, немножко надоел, философствует скучно. А сказать ему об этом — жестоко. Но, кажется, скажу.
— Ну, бог с ним. Лишь бы погодой занимался дельно. Не было бы другой печали!
— Если б больше не было! — опять протянула Наташа.
— А что? — встревожился Николай Ильич.
— Особого ничего. Пока я пишу, ты рассказывай о себе.
— У меня самое трудное время. Конвоев новых нет. Обламываю бездельников. Помнишь, на корабле был у меня Неделяев?
— Помню.
— Вот и все. Нет, ты о себе продолжай. Ты что-то не договариваешь?
— Я скажу, Коля, скажу! — Наташа захлопнула толстый журнал. — Если хочешь, можем пойти домой. Следующие наблюдения делает Чика. Ладно? Только сторожиху разбужу, чтобы заперла.
Наташа вышла из комнаты, а он вытащил трубку, табакерку с табаком, давешний конверт, найденный на полу у двери. Как всегда, когда мысли были в разброде, он не курил, а лишь жевал мундштук. Что случилось? Больна она, что ли?
— Идем!
— Прости, я твое письмо захватил, а отдать забыл.
— Письмо?
Она очень бегло взглянула на конверт, но не взяла и пошла вперед.
