— Я не думаю, что флот воюет мало. Ну, а наше соединение — действительно… Изредка топим подводные лодки, порой уничтожаем самолеты. И все.
— Не все, Ковалев. Вы же хорошо знаете, что без нашего конвоя много транспортов лежало бы на дне Баренцева моря. Страна теряла бы грузы, которые нужны армии, промышленности. Что у вас произошло? Лично у вас? — настойчиво повторил Долганов.
И Ковалев должен был рассказать о брате, о письмо сестры из фашистского плена, о том, что сказал Ковалеву Федор Силыч Петрушенко, и, наконец, о словах брата Ивана.
Долганов слушал, расхаживал по каюте, изредка глядя в иллюминаторы. Он помогал Ковалеву вопросами, когда тот останавливался, и даже подсказывал, когда Андрей замолкал в замешательстве. Потом Николай Ильич вытащил из-под стекла на столе карточку Наташи и положил перед Андреем.
— Вы видели мою жену, Ковалев. Она тоже хлебнула горя в оккупации. Поверьте, я страдал, как вы, как ваш брат, и также хотел немедленного прямого дела.
Андрей сам говорил брату, что надо воевать с холодной головой, но теперь у него вырвалось нетерпеливое восклицание.
— Подождите, Ковалев. Вы же не в тылу, — продолжал Николай Ильич. — Почему вы забыли о своем мастерском залпе, на котором мы учим артиллеристов флота? Сколько ваших учеников мы послали старшими специалистами на новые корабли?
Ковалев уперся локтями в колени и безостановочно вертел свою бескозырку. Самого главного не говорил комдив, да и не мог он просто заявить, как сказал Петрушенко: «Пойдем в море, и ваша сестра услышит наши залпы».
Николай Ильич почувствовал, что не переломил старшину.
— Будете подавать рапорт, Ковалев?
— Да, товарищ капитан второго ранга.
— Спишу вас, но… только на крейсер или линкор.
Ковалев поднял голову и привстал:
— Почему, товарищ командир дивизиона?
— А потому, что флоту нужна ваша сила артиллериста, а на малых кораблях вам некуда ее девать, — спокойно пояснил Николай Ильич.
Андрей вздохнул и вытянулся.
— Разрешите идти?
— Идите, Ковалев, и подумайте, что получится, если мы гуртом побежим с больших кораблей на катера и подводные лодки.
Долганов сердился на себя за то, что не нашел дороги к сердцу старшины. Очевидно, нужны были какие-то совсем другие слова. К чему, например, он разговорился о своем творчестве? Зачем расхвастался перед человеком, у которого такое горе?
Он сбрасывал в ящик стола чертежи и тетрадки, будто они жгли его руки, и недовольно откликнулся на стук в дверь, но обрадовался, увидев ладную фигуру Игнатова. С жизнерадостным старпомом он всегда ощущал себя более молодым.
— С чем пожаловал, Петр Алексеевич?
— По личному вопросу, товарищ капитан второго ранга. Сочинял несколько часов рапорт, извел бумагу и решил с вами объясниться устно.
Долганов насторожился.
— В отпуск захотел?
— Нет, не в отпуск. Хочу, чтобы вы помогли мне списаться с корабля.
Николай Ильич раздраженно повторил:
— Списаться? Только что став помощником? Не ожидал, Игнатов.
— Да мне и самому неловко. Но судите сами. Что меня после болезни направили на миноносец, я возражать не мог. Катеров было мало, а жить на базе в резерве — скука. А теперь положение совершенно другое. В прошлое воскресенье повидал я новый катер… Игрушка! Птица! Маневрен. Мореходен. В дозоре сутки может ходить. Средства связи — удивительные. Аж плакать захотелось, что я, катерник, со стороны должен глядеть. Ну, прокатили меня до бригады. Там этих игрушек — десяток. И еще лучше того, на котором шли. Я дорвался, пустили к штурвалу. Повинуется чудесно, кажется… и за самолетом угонится. Словом, комбриг меня запрашивает через офицерский отдел, предлагает отряд.
— Понимаю: вы за моей спиной сговорились.
— Сговорился. Виноват, товарищ капитан второго ранга. Знаете, на каких кораблях начнешь служить, такие полюбишь на всю жизнь.
— Не деликатничайте, Игнатов. Ни при чем тут первая любовь. Попросту вы считаете, что миноносцы воюют мало. Не дорвались до торпедного залпа на «Упорном», а на катерах возможности широкие… Так?
— И это тоже, — покорно подтвердил Игнатов.
— Черт вас подери, сговорились вы сегодня, что ли? Одному я уже отказал. Категорически отказал. Пять минут назад.
— Товарищ капитан второго ранга! — взмолился Игнатов. — Если вы будете против, я пропал. Контр-адмирал откажет.
— Обязательно откажет…
— Ах, если бы вы увидели эти катера! О них песни надо складывать. Даже моторы, когда их заведут, призывают в атаку. Такая музыка… Вы бы тоже просились, если…
— Будь я помоложе? Ясно, Игнатов. Нет, я от школьной скамьи миноносник, штурман, командир корабля; отсюда мне одна дорога — в старости на берег, передавать свой опыт молодежи в училище. Но глядите — не продешевите миноносцы. Будет и на нашей улице праздник. Когда эскадра, взаимодействуя с наступающей Красной Армией, пойдет на запад, вы нам позавидуете. Честное слово, позавидуете!
К этому взрыву надежд Игнатов остался равнодушным, но ухватился за последние слова, в которых уловил косвенное обещание:
— Значит, отпустите меня, товарищ капитан второго ранга, как вернемся в базу?
Николай Ильич невольно рассмеялся:
