Вася сидел на выступе у приборов в своей излюбленной позе, подобрав ноги под себя.
— Рыба — не мое дело, — сказал он, — мое дело — холод, у меня минус сорок. Это твое дело — рыба, Федотыч!
— За рыбу мы все получаем, только за рыбу, без денег хочешь вернуться. Всех без заработка оставить! — Технолог выругался и сплюнул.
— Без эмоций, — сказал капитан, не поворачиваясь.
— К черту, — сказал Вася, — соберу чемодан — и на базу, надоело мне все это! Сегодня же подам рапорт!
— Мотай, чем быстрее, тем лучше, — сказал технолог.
Последнее время отношения у них становились все хуже. Технолог считает, что Вася Кротов не включает все компрессоры и поэтому рыба не замораживается. Но дело в том, что в цехе просто, чтобы быстрее закончить рыбу, особенно в ночных сменах, стараются уменьшить цикл, ставят минимальное время заморозки, быстро пропускают рыбу через морозилки — вот и результат. Здесь-то и нужен технолог, но ночью его и тифоном не разбудишь.
— Ну, что ты завелся, — сказал я Васе Кротову, — объясни, что надо ставить нормальный цикл!
— Зачем я буду дураку объяснять! Привык на «ура» брать!
Я понимал, что технолог не прав, что сейчас он хочет оградить себя перед капитаном на случай, если рыба не будет сдана первым сортом.
Технолог вышел из рубки и позвал лебедчиков, он решил еще раз переправиться на базу, чтобы договориться о сортности; загудела лебедка, и сетка повисла в воздухе, потом ее подтянули к базе, и технолог ловко спрыгнул на палубу «Актюбинска».
— Учтите, — сказал капитан, обращаясь к Васе Кротову, — если будут вторые сорта — накажу обоих. И без истерик, здесь не детский сад!
Потом он отдал распоряжение вахтенному и быстро спустился по трапу.
Почту, полученную на плавбазе, раздавал первый помощник. Я играл в шахматы с радистом, который носил привычное прозвище всех радистов маркони. Радист получил сразу пять писем от жены. Он был женат недавно, и это была их первая разлука. В этот вечер, воодушевленный и радостный, он обыграл меня. Боцман ходил по судну и рассказывал, как все было, при этом он повторял: «Маркони просто нельзя было узнать, такая комбинация, мысль вперед на целых пять ходов!»
Мне не хотелось верить, что писем нет, и перед сном я зашел к первому помощнику, каюты наши были рядом. Он сидел, зарывшись в свежие газеты, вся его каюта была завалена газетами и журналами. На столе стояла раскрытая посылка.
— К сожалению, вам ничего нет, — сказал он, — просто письма не попали на эту базу, а, наверное, ушли на другую, так что в следующий раз получите двойную дозу. Вот дочка прислала грецкие орехи — угощайтесь!
И он пододвинул мне горсть орехов и маленькие никелированные щипцы. Откуда он мог их достать, я так и не понял, хотя знал, что у него есть все на любой случай жизни. Но как он мог предусмотреть, что дочка пришлет орехи?
Что-то мне нравится в нем. Наверное, прямота, работоспособность и четкость, присущая почти всем офицерам в отставке.
Владимир Иванович любит, чтобы люди подчинялись беспрекословно, но это не всегда получается на траулере. Во всем он любит строгий порядок. Он все воспринимает серьезно и настороженно. Но что главное в нем — это кристальная чистота.
Мы сидим в каюте и ждем, когда закипит кофе в кофеварке, с которой Владимир Иванович не расстается в рейсах. Кофеварка пыхтит, изрыгает белый пар. Аромат кофе наполняет каюту.
Разговор переходит на сегодняшний случай со сдачей рыбы. Владимир Иванович согласен со мной, что технолог перегибает.
— Нужен контроль, — говорит он, — нужно следить за циклом.
— А к рефу нужен подход, совсем взвинтили парня, — говорю я.
Здесь Владимир Иванович не согласен.
— Прежде всего, надо жить в коллективе, — говорит он, — но действительно бывают люди не очень уживчивые. Возьмите нашего боцмана, ведь в принципе он не моряк, тоска его в море выгнала, с женой эти истории, это не боцман, хотя он человек хозяйственный. А ведь сколько в нем энергии, стоит только зажечь. И самодеятельность, и радиогазета — все его рук дело, но нет в человеке самодисциплины. Что такое приказ, не понимает.
— Владимир Иванович, не всегда действует приказ, нужны убеждения.
— Я для этого и работаю здесь, — он наливает еще чашку кофе и достает коричневую трубку. — И работа, уверяю вас, не мед, как думают некоторые. Представьте, с Ковровым я говорить не могу. Хотя мы и ровесники, и воевали, но он ничего не понял, он не сумел сделать выводы. Во флоте идет замена. По старинке уже никто не работает.
Мы выходим на палубу покурить перед сном на свежем воздухе. Грохочут тросы. Гудят суда на прощание. Мы медленно и плавно уходим в ночь. Владимир Иванович разговорился, он вспоминает войну, десант под Керчью… Я молча слушаю его.
Утром, часов в шесть, над морем стоял сплошной туман. Вода дымилась. Загудели лебедки, судно задрожало и приостановилось. Начали выбирать трал. Он был большой, брали его двумя гинь-лебедками. Туман рассеялся, и бледное пятно солнца проступило в небе.
Нам повезло: в трале полно карася, без всякого прилова. Карася надо морозить обезглавленного, расценки на него хорошие, и настроение у всех поднялось.
