Интендантскую братию Дим не любил всеми фибрами души, но все, что положено, у них вырывал. Иногда с боем.
– Ладно, попробую, – сдвинул на затылок бескозырку. – Жора, почапали со мной к фуражирам.
Спустя полчаса они вернулись.
Дорофеев нес в руке полцибарки[41] кирзы[42] с кирпичом хлеба, а Дим покоил на груди три банки «второго фронта»[43].
– Это че, на весь взвод?! – возмутились моряки, увидев такое «изобилие».
– Больше нету, – пожал плечами Дим, – начпрод говорит, тылы отстали.
Кстати, тут у меня возникла мысль, вы пока организуйте костер, а мы с Жорой немного пошустрим.
И они направились к вагону, в котором ехали. Тот был последний в эшелоне.
Еще на подъезде к станции Вонлярский засек из окна теплушки светлое пятно, которое передвигалось далеко в степи, куда уходила грунтовая дорога. Кряхтя, приятели вытащили из вагона двухколесный «БМВ» (в роте таких было несколько), взгромоздились на него, после чего мотоцикл тихо заурчал и покатил в сторону грунтовки.
– Щас чего-нибудь организуют, – проводили экипаж взглядами моряки, вслед за чем двое направились к небольшому, окаймленному ивами пруду за водою, а остальные занялись костром и принялись выгружать амуницию.
Выскочив через пару километров на дорогу (судя по виду, по ней ездили не часто), мотоцикл понесся в степь. Степь была почти такая же, как в Крыму, но с разбросанными в разных местах перелесками.
– Вон там, слева по курсу! – проорал сквозь бьющий в лицо ветер Дорофеев, после чего Дим сбросил газ и «БМВ» тихо заурчал мотором.
На пологом склоне, рядом с буковым леском, паслось изрядное стадо свиней, а рядом с ним, опершись на герлыгу[44], стоял пожилой человек в постолах, с трубкой в зубах и мохнатой шапке.
– Здорово, отец! – остановил старшина рядом мотоцикл, а Жора приподнял над головой бескозырку, мол, «наше вам с кисточкой!»
– День добрый, хлопцы, – кивнув шапкой, ответил тот по-русски, с небольшим акцентом.
– Ты гляди, Дим, – слез с сиденья Жора. – Дядько на нашем балакает.
– И разумею, и знаю, – солидно ответил пастух. – Мой дед воевал на Шипке у генерала Гурко. Против турок.
– Ну, тогда помоги нам, – кивнул на стадо старшина. – Выдели одного кабанчика, в дороге совсем оголодали.
Болгарин перевел взгляд с него на Жору (тот сделал добрейшее лицо), задумался и почмокал трубкой.
– Добре, – сказал через минуту. – Берите вон того, с краю. И указал на громадную свинью, жевавшую что-то вроде газеты.
Сдернув с плеча автомат, Дорофеев направился к ней. Коротко стрекотнула очередь.
Потом моряки захлестнули «кабанчику» петлей задние ноги (веревка была припасена заранее), прицепили добычу к своему железному коню и снова подошли к дядьке.
– Держи, это тебе, – снял с жилистой руки и протянул деду трофейную «Омегу» Дим. – Хорошие часы, не штамповка.
– Не, – отрицательно повертел головой тот. – То вам подарок, добре бьете германа.
– Бери-бери, – расплылся в улыбке Жора. – Мы себе еще достанем.
Потом взревел сильный мотор, и моряки поволокли добычу за собой – обрадовать страждущих.
Спустя час, довольно переговариваясь, взвод наворачивал из котелков наваристый суп, а потом подкреплялся сочными, зажаренными на шомполах кусками свинины. Как водится, поделились и с другими, привлеченными аппетитным запахом. И никто не ведал, что в это время на столе командования уже лежал очередной приказ, подписанный лично Сталиным.
Впечатленный последней встречей в Кремле с видным деятелем Коминтерна, лидером болгарских коммунистов Георгием Димитровым, он проникся особой заботой о «братушках», повелев строго пресекать «любое самоуправство со стороны отдельных военнослужащих РККА в отношении гражданского населения и их имущества».
О полуголодных, плохо обмундированных и часто недовооруженных красноармейцах в приказе не упоминалось. О работающей абы как службе тыла также. Зато содержалось иное: отныне не только стервятникам-мародерам, которые, как известно, есть в любой армии, но и слишком инициативным грозил военный трибунал. Под эту раздачу и попал Дим Димыч. Слух о кабане достиг ушей высокого начальства. В лице бригадного замполита.
– Подать сюда этого махновца! – приказал тот. – Я ему покажу, как нарушать приказы Верховного!
Виновный был немедленно вызван в политотдел вместе с командиром роты.
А там уже собралось что-то вроде «особой тройки»[45].
Военный прокурор, начальник Смерша и председатель трибунала.
– Ну что, допрыгался, герой? – взял быка за рога начпо и, подойдя к старшине, заложил руки за спину.
– Не понял, товарищ подполковник! – вытянулся Дим. – Если можно, поподробнее.
– Можно и так, – главный чекист переглянулся с прокурором, после чего зачитал бумажку, назвав таковую оперативным донесением.
Из нее следовало, что старшина Вонлярский при участии краснофлотца Дорофеева двое суток назад доставил в подразделение свинью, отобранную у населения.
– Было или нет? – вопросил председатель трибунала.
– Точно так, было, – кивнул чубатой головой Дим. – Нам хозяин ее отдал безвозмездно.
– Ты, лишенец, его просто запугал, – прозрачно взглянул «смершевец» на старшину. – Давай, колись сам, пока я добрый.
