Я сказал, что так было и со мной там, в Дели. Когда я вернулся в бунгало в одно июльское утро и увидел, что Николаса там нет.
– По крайней мере ты две недели спустя не выяснил, что ты беременный, – она тонко и глухо рассмеялась, вновь напомнив мне Еву.
– Он не знает, да?
Тишину нарушил далекий грохот автомобиля. Рев его двигателя эхом разнесся в тихом деревенском воздухе.
– На восьмом месяце… в полном отчаянии… я приползла сюда, – она обвела рукой вокруг себя, – откуда всю жизнь пыталась сбежать.
– А твой отец?
Майра зажгла новую сигарету и тут же рассеянно, а может быть, передумав, отбросила ее прочь.
– Он, конечно, был во мне разочарован. Ни денег, ни сбережений, ни работы. Музыкантша, черт бы меня побрал. Я собиралась избавиться от ребенка, но откладывала и откладывала, пока не стало поздно… но он обо всем позаботился, мой папа. Эллиоту нашли няню, он берет уроки музыки, скоро отправится в частную школу… но, конечно, лишних затрат мы себе не позволяем.
– Замечательно со стороны отца так о тебе заботиться.
– Обо мне? Он делает это не ради меня, а ради Эллиота. Отец умеет вести честную игру. Мой сын ни в чем не виноват, и он не должен страдать.
– А ты?
Ее глаза стали цвета вечернего неба.
– Я плачу́ ему своей покорностью.
– Майра…
– Да?
– Тебе не кажется, что нужно…
– Рассказать Николасу?
Она перелезла через ворота и двинулась по полю. Здесь пахло свежевскопанной землей, чем-то легким и чуть цветочным. Туман сгущался и поднимался над землей, как дым; слабый свет дня начал угасать. Я прибавил шаг, поравнялся с ней.
– Он меня бросил.
– У меня нет желания его видеть, – по ее взгляду я понял, что она не врала. – И у тебя не должно быть.
Мы пересекли поле и побрели по узкой проселочной тропе, которая соединялась с главной дорогой. В воздухе эхом отдавался топот копыт. Нам навстречу выехал Филип на блестящей каштановой кобыле; ее грива, хвост и задние ноги были чуть посветлее, цвета ореха, а по носу сбегала белая полоска. Поравнявшись с нами, он остановился.
– Я еду назад… она сегодня устала, – он потрепал шею лошади.
– Мы тоже идем домой, – сказала Майра. – Прошлись немного, я показывала Нему окрестности.
Из-за угла внезапно выехала маленькая машинка и промчалась мимо. Кобыла нервно дернулась, запрядала ушами. Я погладил ее по голове, она обнюхала мою руку. Филип отвел ее в сторону.
– Нам пора домой… пока мы не наткнулись на еще каких-нибудь идиотов.
Когда он уже не мог нас услышать, я сказал Майре, что вряд ли он имел в виду только водителя. Майра рассмеялась.
– Ты ему нравишься, Нем. Хотя по-настоящему он любит только лошадей. Сначала у нас было трое, но когда Чарли пришлось усыпить, отец решил, что больше никого заводить не будет.
– Мы катались верхом в Дели… когда ты приезжала.
– Да ну?
Трудно было представить, чтобы событие, так запавшее мне в память, из ее памяти совершенно стерлось.
– Да. Вы с Николасом ходили плавать.
– Это я помню. В бассейне большого белого отеля.
– И встретили кого-то, кто состоял в клубе верховой езды. Не знаю, с чего вдруг ты решила взять меня с собой. Может, хотела, чтобы я свалился с лошади и сломал себе шею. Или, что еще хуже, выставил себя идиотом.
– Да, наверное, просто хотела повыделываться.
Мы дошли до склона лощины, и теперь над нами возвышались купола дубов, закрывающих спутанное листвой небо. Сначала над нами была тень, потом мы выбрались на солнечный свет.
Позже в тот же день я направился в конюшню.
Она располагалась на другой стороне поля за домом, скрытая от глаз высокой живой изгородью, обрамлявшей его границы. Весной, как рассказала мне Майра, поле было усыпано золотыми пятнами лютиков, а по тенистым краям – колокольчиками. Теперь, лишившись цветов, оно приобрело мрачные оттенки тускло-коричневого и грязно-желтого. Я наткнулся на мертвого воробья, крошечную трагедию; его открытые глаза пристально смотрели на меня.
Конюшня представляла собой удивительно современное строение из легких деревянных досок, с аккуратной жестяной крышей. Внутри было чисто, светло и тепло, пахло солнечной соломой и опилками. Кто-то из жителей деревни иногда заходил помочь.
– Но мне нравится заниматься с лошадьми самому, – заявил Филип, чистивший Леди мягкой щеткой. – Я могу жаловаться им на жизнь, а они молчат и слушают. Иногда заходит Майра, но не слишком часто.
Я стоял в соседнем стойле и гладил Генерала. Он был более крупным, мускулистым животным глубокого угольного цвета, в белых чулках и с белой звездочкой на лбу.
– Они оба такие красивые, – сказал я.
– Да, Генерал симпатичный парень. Завтра можем на них покататься, если хочешь. Надолго ты здесь?
– Еще на два дня. Уеду в воскресенье днем.
– Чем, ты говоришь, ты занимаешься в Лондоне?
Я рассказал чем.
– Что?
Я попытался объяснить, что означает грант Королевского литературного фонда, но не мог отделаться от ощущения, что он меня не слушает.
– А до этого, в Индии?
– Писал об искусстве.
Он поглаживал передние ноги Леди, вытягивая и напрягая руки, полный сил, энергичный.
