— Это не довод, — отмахнулся решивший всё ж таки возразить шкипер. — Я, да и ты, можем вспомнить добрую дюжину славных китобоев, не способных снести голову пулярке или каплуну и поручавших то исключительно жёнам да кухаркам, но в море смело идущим навстречу стаду разъярённых кашалотов.
— Прям ни с какой стороны тебя не ущучишь. — Спексиндер стал жадно искать новые доказательства в кружке и, судя по всему, нашёл, ещё не увидев дна посудины, потому как решительно грохнул ею о стол. — А второй, второй, Михель который! Буян, ежели что не похуже. Чего в кубрике-то учудил! Мне верный человек всё обсказал.
— «Верный человек», — фыркнул, передразнивая, Адриан. У него словно голос прорезался. — Старый пердун Гильом, что ли, разболтал? Так за ним давно этот недуг замечен. Словесное недержание. Паче будет продолжать в том же духе, то и языка как-нибудь лишится. Так ему и передай.
— Ежели не в чести у тебя, шкипер, преданность верных людей, ежели клеветниками их хаешь, а потакаешь смутьянам да ненормальным, то и тебе не место на мостике. Так и поставлю вопрос перед советом управляющих.
Спексиндер, не сводя налитых кровью глаз с собеседника, потянулся было за кувшином, да так и ткнулся лбом в стол.
— Э, мил человек, тебе ж баиньки давно пора. А то сидишь тут, буробишь что-то нечленораздельное. Пойдём, пойдём-ка...
— Отпусти меня, ты... бывший шкипер... — Томас попробовал слабо отбиваться. — Ты уже никто, сдай власть и убери свои руки. В могилу ледяную хочешь меня снести? Врёшь, не дамся...
— Ладно, ладно, угомонись покедова. До следующей пирушки. Завтра же сам приползёшь, глаза пряча, помятый, да извиняться начнёшь.
Виллем и Михель как по команде умолкли, увидев, как шкипер, тужась, переносит грузного, обмякшего, но не перестающего ругаться спексиндера в его каюту.
— Может, помочь? — кивнул Михель.
— Не лезь куды не просят, — окрысился вновь старик, однако вспомнив, видимо, как они только что дружески обсуждали особенности желудочно-кишечного тракта, пояснил более мягко: — Дела начальственные, без нас разберутся. Кликнут, коли понадобимся. А так, чего глаза мозолить. Видишь же, они не в полном здравии.
— Тогда я спать пошёл, — притворно зевнул Михель.
Оставшись в одиночестве, Виллем несколько растерянно потоптался на палубе, решился уже было выкурить трубочку на воздухе, но холод и сырость враз остудили его намерения; к тому ж раскуривать при такой погоде — занятие не из лёгких. И неудавшийся лазутчик Виллем, только что походя спасший минимум пару жизней, разочарованно крякнув на прощание, тоже отправился в кубрик.
Как ни спешили, ни грезили твердью земной, но добычу упускать не собирались, исправно вываливая вельбот за борт при каждом удобном случае.
В этот раз Йост подбил кормящую китиху, и океан, кроме крови, подёрнулся плёнкой уже никому ненужного молока. А глупый детёныш продолжал безмятежно кувыркаться вокруг уже мёртвой матери, настойчиво-безответно требуя пищи, заботы, ласки. И глядя на пятиметрового «малыша», беспомощно кружившегося в кроваво-молочной ванне, среди безмятежного, полного жизненной неги и только что, до удара гарпуном, счастливо-самодовольного океана, китобои внезапно ощутили мистический ужас от дела рук своих. Забираться за край Ойкумены[17], чтобы и здесь творить злодеяния?!
— И реки там текут молоком и мёдом. — Юный Томас не иронизировал, он просто пытался не расплескать свой страх на остальных.
Но тщетно. Питер оборвал его скорбно и сурово:
— Прекрати юродствовать! Прости нас, Господи, слабых и грешных, ибо не ведаем порой, что творим.
Эта обречённая уже тушка, зависшая между недоумением-обидой и страхом-безысходностью, постоянно путающая бездыханную мать с корпусом бездушного «Ноя», заставила их забыть и о «звонких талерах, вытапливаемых из жира», и о целиком зависящих от их заработка близких на берегу. Вчера они уходили в море, и всё было по-иному. Завтра они вернутся, и всё будет по-новому. Но сейчас — только горькая соль пресечённой жизни, оборванного счастья. Пусть и тварного, бездуховного.
Ян, обеспокоенный задержкой в подаче сала, сомнамбулой вылез из трюма, продолжая сжимать в кулаке бесполезный пока разделочный нож и прекрасно осознавая, что не увидит ничего занимательного. Тем не менее он незаметно втиснулся между словно онемевшими китобоями и глянул за борт.
Увидев его, Адриан, молча посасывавший почти угасшую трубку у штурвала, только недовольно поморщился, как будто у него внезапно схватило зубы. В подобные минуты он предпочитал не трогать свою разухабистую команду. Постоят, погорюют каждый о своём, о тайном, да и начнут споро и привычно разделывать кита — не бросят, не отвернутся. Криком ничего не добьёшься. Потому-то Адриан огорчился появлению на палубе Яна: сейчас начнутся и крик, и плач, и истерика, и неизвестно ещё, как на всё это отреагируют остальные. Переминавшийся с ноги на ногу спексиндер, отнюдь не разделявший чувства Адриана, даже подтолкнул его локтем, словно говоря: «Смотри, счас последует подтверждение нашей ночной беседы».
