Ян, однако, шума не поднял. Лишь тихонько ойкнув, закусил кулак, да так и застыл.
Адриан вздохнул, но не столь облегчённо, как хотелось. «А ведь Томас всё верно подмечает. Скоро Йост точно начнёт по китам панихиду заказывать. А в нашем деле только начни рыб жалеть — людей начнёшь терять. Может, действительно стоит сжать сердце в кулак и, как Томас науськивал, забыть этих двоих в Гренландии? И концы в воду. Вернее, в лёд. Вот только будут они тебе потом частенько сниться, Адриан. Как те семеро, унесённые китом и штормом в вельботе, да так тобой и не найденные. Как те, чей вельбот в щепки разнёс прямо на твоих глазах разъярённый кашалот...»
На борт «Ноя» тогда удалось поднять только белокурого мальчишку Андреаса, первопоходника. Но от переохлаждения и пережитого ужаса он скончался через пару часов, так и не придя в сознание.
Они ведь все-все частенько, едва свечу задуешь, обступают твою постель и стоят безмолвно-зловеще — те, кто когда-то давным-давно, или недавно, околдованные твоими речами, вступили на борт, но по возвращении «Ноя» из плавания не сошли на берег... «Скорей бы уж они там, что ли... Вон спексиндер уже все подошвы стоптал, пытаясь привлечь к себе внимание... Когда, не приведи Господь, будет убит последний кит, мы тоже умрём. От одиночества души».
Спексиндер, с утра с превеликим трудом оторвав голову от лежака и машинально отметив, что опять снился чёртов ледяной склеп и что не к добру это, всё ж таки смог восстановить свои слова и действия от предыдущего вечера. Похмельное раскаяние едва не погнало его в Адрианову каюту — извиняться. Однако, хлопнув стаканчик, а затем и второй, и придя в прекрасное расположение духа, решил: перебьётся, гордец. «Ведь как ни крути, а всё, что я ему наплёл сгоряча, — правда».
Шкипер действительно был немного обескуражен и даже раздосадован, что поутру спексиндер не явился извиняться и вообще вёл себя так, словно у них вчера ничего не было. Ведь Томас, даже когда и не помнил ничегошеньки, всё едино исправно просил прощения. Так, на всякий случай, ибо отлично ведал, что по пьяни он отнюдь не подарок.
Глядя за борт в тоскливом молчании, Михель внезапно осознал, что ненавидит рядом стоящих людей не только потому, что они мешают осуществлению его планов, но и потому...
«Ох, Михель, Михель, старый душегуб, ты, никак, стал жалеть тварей бессловесных морских? Или не ходил ты по колено в кровушке людской, или не был ты свидетелем и соучастником сотен детских смертей — первых безответных жертв любой военной заварушки? Разумеется, сё вселенское величество Война по-разному рубцует души людские. Видел ты и палача, безутешно рыдавшего над своей собачкой, неосторожно угодившей под колёса провиантской фуры. И драгунов, трясущимися руками сующих заряженный пистолет в чужие руки и стремглав убегающих, заткнув уши и глотая слёзы, чтобы не видеть, как милосердно добивают их искалеченных лошадей. И отбившегося от своих рейтара, умершего от голода, но даже не помыслившего пустить собственного коня под нож и спастись его мясом...»
Странные люди страшной Войны.
Ландскнехт, подбрасывающий детские тельца и виртуозно нанизывающий их на свою пику, а рядом — восторженно хлопающая в ладоши его пятилетняя дочурка в шёлковом платьице с плохо замытым кровавым пятном, капризно, чуть что, надувающая губки: «Папа, ещё! Ещё!»
Страшные люди страшной Войны.
А ведь у тебя, Михель, сейчас тоже как бы ребёнок на попечении. Конечно, не по возрасту: в его годы за тобой, Михель, уже ой-ой-ой сколько дорог, пожаров, трупов осталось...
По духу развитие Яна, его сознание, словно остановилось, уснуло, утонуло, осталось на дне кровавой клоаки разгромленного Магдебурга. Рассказы и пророчества о близком конце света, плодящиеся и множащиеся вместе с продолжением нескончаемой бойни, опирались на слой именно таких свидетелей. Переживших свой личный, внутренний Армагеддон. Концентрат всеобщей кровавой вакханалии и пляски Смерти.
И тем не менее отчего-то ты, Михель, подпал под обаяние этого безвольного, ни на что толковое не способного щенка. Забыл, что думать и заботиться необходимо только о своей драгоценной персоне: лишь тогда проживёшь долго и относительно счастливо...
Но вслух сказал другое:
— Добей его, Йост, обязательно добей. Видеть же невозможно это безобразие.
Йост согласно и мудро кивнул, соглашаясь с Михелем. Но перед тем как поднять гарпун, чётко и раздельно произнёс:
— И будь я проклят, если позволю кому бы то ни было натопить с малыша хоть ведёрко ворвани.
Это прозвучало как прямой вызов, но большинство команды было за Йоста. Благоразумно промолчал даже спексиндер. Возможно, лень было с похмелья языком молоть. Силы надо беречь: ведь лишённая молока и крови китиха оставалась огромной горой неразделанного жира.
