Пока Михель прикидывал, что и как ответить дерзкому мальчишке, время для достойного ответа безвозвратно ушло. Ладно, промолчим до поры.
— Хватай спексиндера. За руки, что ль. Не торчи кулём, — всё ж более резко, чем хотелось, буркнул он. — Высадятся твои дружки и со шкурой управятся.
— Туша закаменеет на морозе — ничем не возьмёшь. Или песцы, чайки-хищницы и прочие водящиеся здесь в изобилии любители дармового мясца не позволят. Всего медведя они к утру навряд ли приберут, но то, что шкуру безвозвратно обесценят, — бессомненно.
Михель никогда не видел песцов, но убедился в их незримом присутствии уже на стоянке, углядев аккуратно прогрызенную дыру в своём мешке, а затем обнаружив и полное отсутствие в этом мешке мясного.
— От колбасы остался только запах, — грустно констатировал он. Особой досады, правда, не испытал: по копчёностям ли убиваться, когда опасность нависла над головой?
Тут только Михель заметил, что юнга-то пристроил свою поклажу высоконько, на каком-то уцелевшем от огня каменном столбе. «И не предупредил ведь, сволочь. Только бы всем посмеяться над бедным Михелем».
Мешок спексиндера лежал на земле, но почему-то не тронутым. Подойдя поближе, Михель увидел, что снег вокруг обильно присыпан порохом. Прямо за пороховой россыпью снег был густо истоптан мелкими собачьими следами, но — не далее. «В тёплых краях сплошь умники живут, — прилив бешенства был столь неожиданным и стремительным, что у Михеля потемнело в глазах. — Убивать всех умников, вырезать под корень!»
Переноска раненых под ближайший кров или хотя бы на бивуак, а мёртвых к месту их последнего упокоения — на Войне сверхобычное, рутинное дело. Некоторые же умники-лентяи, возомнившие себя благородными господами, пытаются любую работу взвалить на мужицкие плечи. Скоро за собой оставят только пальбу да грабёж. Ну и казусы от этого всякие, и урон немалый честному солдатству. Допустим, доверил землеробам раненого камрада, так и зевнуть не успеешь, как дружок твой, даже с пустяковой царапиной, прямиком вознёсся на небеса. Потому как его — ну, совершенно ненароком, — уронили раз пятнадцать подряд. Даже если и посчастливится обнаружить на горле следы чужих пальцев, или, к примеру, найдёшь в исклёванном картечью теле пару лишних дырок от мужицкого ножа — вояку-то уже не возвернёшь.
Смех и грех. Как-то посланные отнести к могиле тело павшего генерала мужички (а погиб он при всём параде, в его обильно шитый золотом жюстокор[47] и промахнуться-то было невозможно — так и притягивал металл!) восемь раз останавливались различными постами. С дороги они, видишь ли, сбились. Их всякий раз выводили — вежливо либо с тумаками — на верный путь. А они опять сбивались: упорно, ровно ослепли разом. И ведь упёрли же добычу! — через неделю случайно наткнулись на распухшее нагое тело. Опознали только по втоптанному рядом в грязь фамильному перстню. Видать, мужики, в спешке обдирая труп, обронили, а может, сознательно не пожелали рисковать с приметной вещицей.
Томасу, не закалённому Войной, подобная работа в новинку. Покойный спексиндер, опять же, хоть и лишился изрядно крови, однако ж боровок порядочный. Оттого-то, с непривычки подобной ноши, юнга стал сдавать. Не столь устал, сколь всё время думал: что несёт и с кем несёт? А усталый человек, он не ненавидит, не радуется — просто мечтает о передышке и поневоле заискивает перед тем, от кого эта передышка зависит. Он может ещё мысленно проклинать, может умолять как бы нехотя — на самом же деле он уже зависим.
«Выматывай его, Михель, выматывай. Чтоб и рта от изнеможения не мог разинуть. Держись, хоть у самого уже в глазах темнеет: того и гляди, ткнёшься носом в снег...» Опыт опять-таки показал кукиш нестойкой юности.
— Михель, умоляю, давай передохнем!
Михель и бровью не новел, не показал, сколь сладостны для него эти несколько слов юнги. Сделал шаг, другой, третий, ровно осмысливая сказанное, и только тогда — зачем вторично заставлять унижаться-злиться? — остановился.
— Хорошо, давай передохнем, коль есть такая нужда.
Юнга самым непотребным образом брякнул спексиндеровы ноги о землю и сам виновато вздрогнул от их костяного звука. Но тут же, ни о чём более не заботясь, повалился ничком сам, начал жадно зашвыривать в рот пригоршни снега, глотать не жуя. Михеля аж перекосило от такого зрелища: зубы заломило так, что хоть волком вой от подобного безрассудства. Тем не менее он аккуратно опустил свою часть покойника, обтёр сперва руки снегом, затем пот со лба. Когда же подошёл к лежавшему юнге, терпение повернулось задом: вместо того чтобы наклониться и потрепать за плечо, пнул того в бок.
— Слушай, горячий малый, ты, верно, собрался растопить своей тушкой окрестные льды, а заодно переправить в утробу весь гренландский снег? Держу пари — не удастся. А что тебе удастся наверняка, так это простыть смертельно и околеть как собака худая ещё до утра. Вставай! Постели плащ, закутайся поплотней, а главное — немедленно прекрати жрать снег! Жажды не утолишь, а сипенье до конца плавания ты уже заработал как минимум.
