— В общем, чуть я в обморок со страху не грохнулся. Но Бог явно на моей стороне в тот злосчастный день отдыхал. Догадался я ком земляной поднять и зашвырнуть подальше. Их всех ровно бичом ожгло — сделали стойку не хуже псов охотничьих. Я-то рот раззявил: думал, они сразу на шум помчатся, не разбирая дороги. Ан нет, калачи тёртые оказались. Безносый даже хохотнул: «Старая шутка. Ты бы лучше, гость неведомый, монетку бросил на пропитание». И уже ко всем: «Откуда камень сей прилетел?» И тут они, один за другим, ровно солдаты на перекличке, завопили: «Слева! Справа! Слева!» И получилось у них, что пять слепцов определили, что слева, а четверо, в том числе и вожак-длинноносик, — что справа, то есть именно там, где я хоронился. «Ну знайте: если ошиблись — шкуру спущу! — пригрозил вожак, ориентируясь всё же по большинству. — Подавай влево!» И вот когда они стали от меня удаляться, тут я и порешил: хватит судьбу испытывать. Рванул, в общем, что есть духу в другую сторону. Нёсся так, словно сам дьявол меня за пятки хватал. И что ж вы думаете: безносый-то мне выстрелом шляпу сбил! Вот какой стрелок! Если бы чуток пониже взял — башка б моя разлетелась на тысячу кусков. Но его можно извинить: он ведь не ведал моего роста. Вот вам и незрячие!
— Это что, — подал из тёмного угла голос Тристан, ещё один замшелый ветеран, помнивший самого принца Анхальта[98], — мне вот тут знакомые чешские наёмники рассказывали, что был у них во времена давние, славные, великий воитель, какой-то там Жижка Ян[99]. Тоже, между прочим, слепец. Но это совсем не мешало ему, не раз и не два, в пух и перья громить врагов! Немцев, между прочим.
— Ты, дедуля! Я вот сейчас свистну всех немцев, какие тут пиво да вино лакают, и тебя отсюда мигом вынесут. Ногами вперёд. Возможно, по кусочкам. Да сразу в могилу! — заорал Людольф. Что самое смешное, сам-то лотаринжец[100]. — Чехи твои поганые — бузотёры, каких свет божий не видывал! Кабы не они, я б до сих пор тихо-мирно окороками в Нанси[101] торговал, колбасы жрал невпроворот, мирабелью запивал[102] да свечки ставил святому Антуану[103], а не святой Варваре[104].
— Всё верно, — кротко согласился Тристан. — Они кашу заварили. — И вскакивая, опрокидывая стол и срываясь на крик: — Только вот против истины не попрёшь, сволочь ты этакая!
Еле растащили двух шантеклеров[105] задиристых. Опять же, вовремя кто-то вспомнил, что Проль обещал ещё какую-то потеху.
— Так пойдёмте же скорей! — поторопил Проль. — Пока он ещё там, на углу стоит. Только на месте тихо себя вести. Не топать, не орать — а то фокус испортите.
— Я ведь по любому слепому определю в точности, скольких он, в компании, людишек уделал. Они ведь, я вам говорил, одёжку делят по справедливости, о цвете не ведая, посему и получается такая чересполосица: атласные шоссы[106] под домотканиной, павлин на пуховой шляпе и кломпы[107].
— Эк удивил! Да сейчас все ландскнехты так ходят. Где что урвал, то и напялил. Особливо зимней порой.
— Да, но порядочный ландскнехт ни за что не напялит на левую ногу грубый мужицкий башмак свиной шкуры, а на правую — тонкий господский, козловой кожи, изукрашенный, со стальной пряжкой — серебришко-то сразу пропьют — и шитьём. На одну ногу чулок простой, грубой вязки, а на другую — чёрный шёлковый. Простой ландскнехт лучше босой пойдёт, потому как все видят, а главное, он сам будет видеть, что из него чучело выходит. Слепой же не видит.
— Э, брат, тебе надобно было взглянуть на Мельхиора, упоённо бегающего в бабской обувке, — переглянулись Михель с Гийомом.
— Он, конечно, чувствует разницу между толстой и тонкой материей, ветошью и повьём, однако оценить, как это выглядит на нём самом, не способен. Причём если нищий может ещё выпросить, украсть, выиграть приглянувшуюся вещь, то слепой может позаимствовать только с трупа. Или разве что ненароком наткнётся на платье, разложенное для просушки, да без хозяина поблизости, но подобные чудеса достаточно редки.
— Отчего же? Нажал удачно курок — и всё твоё, — пьяненько хохотнул кто-то.
— А вот, кстати, и наш экземпляр. Судя по глазным впадинам, случай, с ним произошедший и неприятный, имел место год... нет, пожалуй, полтора года назад. Готов держать пари. И был для него действительно неприятным, поскольку насильственным.
— Разумеется! Какой же дурень по доброй воле с глазами захочет расстаться?! — ввернул чрезвычайно разговорчивый сегодня Ганс.
Проль пропустил его замечание мимо ушей:
— Очи ему не выкололи, а именно выжгли. Изверги проклятые. Причём или палач был в стельку, или передоверил своему помощнику-несмышлёнышу, или свои его за какой-то проступок покарали. Так как всё же: будете спорить, скольких людишек упокоил данный субъект в компании себе подобных, одёжку добывая?..
Кто-то, надеясь провести прочих, вёл подсчёт молча, старательно загибая пальцы. Кто-то, наоборот, считал громко да ещё и совет держал с окружающими. Процедура отняла значительное время. Наконец Михель, как бы подводя общий итог, протяжно молвил:
— Пять... или шесть.
