— И свининкой, вижу, решил разговеться. Знаешь же пословицу, что каждый должен есть своё мясо. Так вот ты, родимый, собрался счавкать чужое. Моё или, точнее, Клемента. — И Проль бесцеремонно сунул кусок в рот растерявшегося Клемента так, что тому ничего не оставалось делать, как вцепиться в него зубами. — Свинина с пивком — милое дело, убойная-то свеженина. Это только глупые островитяне «Мартеновскую солонину» предпочитают[113]. А мне подавай свеженькое, парное. В следующий раз, когда зажилишь где денежку, загляни лучше в соседний трактир. Да, да, в тот самый, что содержит начальник всей вашей братии — кривой Алоиз. Так вот, у него можно заказать колбаску чесночную. Знаешь, как он её обозвал? Запоминай: «Победитель еретиков». Вот как он её обозвал. Не знаю, как оно там с еретиками, но к пиву идёт исключительно.
— А почему Алоиз слепым командир? — вытащив усы из пивной пены, рискнул спросить Михель, ибо, как и прочие, был заворожён, сбит и смят словоизвержением неистощимого Проля.
— А потому, милый друг, что пословица на этот случай имеется: «В царстве слепых кривой будет королём». — Проль сам же звонко расхохотался своей шутке. — Высыпать бы это блюдо тебе на голову да сверху пивом полить. Ну да я убогих, сирых и нагих не обижаю. А ловкачей навроде тебя и подавно уважаю. Держи свои объедки! — И Проль вернул обратно абсолютно опешившему нищему его блюдо и кувшин, успев однако напоследок ещё раз приложиться к пиву. — Ну что, служивые, вот она — развязка нашей шутки! Все уже допёрли, что за монета у меня в кулаке? Насечку, метку помните? — вот она, всё без обмана. Смотрите! — он высоко поднял монету, и прочие подтверждающе загудели.
— Да уж!.. Куда ж он, подлец, её умудрился заныкать? — Клемент, всё ещё не веря в свою удачу, словно ненароком двинул слепого локтем под рёбра так, что тот опять закашлялся, подавившись.
— Дьявол его ведает. Я могу только предполагать. Может, меж пальцев ноги зажал.
— А ведь верно говорит! Смотри, башмаки у него дырявые, пальцы торчат. Помнишь, помнишь, он же за ней не наклонялся! Это-то нас всех с панталыку и сбило. Вот же жулик! А Клемент, раззява, ногу не допетрил ощупать.
— Да смотрел я, смотрел. — Клемент чуть не плакал от досады.
Проль выдержал эффектную паузу:
— А может, и подержать кому отдал. На время, покуда его обшаривали... Мне, например... Но это я так, к слову.
Вмиг нависшее молчание означало только одно: солдаты пытаются как-то переварить сказанное Пролем. Переварив же, ответили сочной отрыжкой заразительного хохота. Смеялся даже слепой, успевший к тому времени, от греха подальше, опустошить блюдо и осушить кувшин.
— Могу я наконец получить обратно свои деньги? — отсмеявшись, поинтересовался Клемент.
— Ан-нет, дружок, ибо это уже и не твоё вовсе. За фокусы платить надо. Держи! — и он швырнул меченую монету кабатчику, который на этот раз не растерялся, влёт перепроводив её в свой кошелёк. — На сдачу нацеди нам ещё по кружечке. Германия ведь сейчас корчма, коей все пользуются, но никто и не думает платить за выпивку и кров.
— Одна надежда на императора, — вздохнул — всерьёз или притворно — кабатчик.
— Наш император — отец австриякам и отчим Германии. Для Чехии он вообще чужой дядя, — назидательно поднял палец Проль, и опять все головами закрутили: как точно сказано и про корчму, и про Фердинанда[114]. — А этот, — кивок в сторону изрядно осоловевшего от питья и непривычно сытной еды, но тем не менее проворно схватившего очередную полную посуду слепого, — не с нами.
— Гауклер[115] ты, Проль, — подытожил Михель за всех.
В течение тех считанных дней, что Проль осчастливливал своим присутствием армейские ряды, он беспрерывно развлекал сотоварищей былями и небылицами о своём былом бытии. Вечный порядок: новый человек несёт, отдаёт, делится, продаёт, расплачивается, откупается; у него, в крайней мере, выпытывают прежде всего и новости чужого мира. Прочим очень везёт, если попался хороший рассказчик. Лагерная повседневная рутина весьма располагает к новым сведениям, впечатлениям, ощущениям. Кому-то, в конце концов, верно подсказанная вещь и жизнь порой сохраняет.
