– Пластырь широкий есть.
– Неси пластырь.
Он вымыл руку, сам стянул и заклеил рану.
– Тебе больно?
– Рана не глубокая. Само пройдёт. Мне же в рейс завтра. Если что, судовой доктор подлатает. А каюта у тебя ничего, – перевёл он тему. – Боцмана только не хватает толкового.
– Да, я довольна. Темновато только. В люстре одна лампочка горит, а остальные не включаются. Электрик смотрел, говорит, с фазой что-то. Сейчас я торшер включу. Он у меня тоже с характером: хочет – горит, не захочет – не включишь.
Оля вставила вилку и стала ею шевелить. Лампочка мигала, но не горела.
– У тебя отвёртка есть?
– Конечно, сейчас.
Оля принесла гнутую, совершенно тупую отвёртку. Серёга крякнул, и принялся развинчивать вилку. Ржавый винт не поддавался, но он его всё же одолел. Как он и предполагал, не было контакта. Сосредоточенная работа успокоила. Оля шумела водой в ванной, и этот звук тоже успокаивал.
– Серёжа, иди ко мне… – раздалось за спиной.
– Сейчас, болтик закручу, – автоматически ответил он, но тон сказанного ею говорил значительно больше слов. Оглянулся: Оля сидела на краю кровати в прозрачной ночнушке…
– Иди ко мне.
Он отшвырнул отвёртку, поднялся и, ещё не окончательно веря в происходящее, почему-то очень медленно двинулся к ней.
– Вставайте, капитан! Матросы на вашем корвете уже ставят паруса, – он получил чувственный поцелуй. Её волосы приятно коснулись его щеки.
– А? Сколько время? – он притянул её к себе.
– Семь часов.
– Ох ты! А, знаешь, не пойду я никуда…
– Не дури, Серёжа, вставай. Тебе пора. Мне тоже скоро на работу.
– Пожалуй, ты права.
Он мигом умылся, и через минуту стоял в дверях.
– Я вернусь, Оля.
Она прижалась к нему.
– Серёжа, ты меня любишь?
– Да. Только, знаешь, я тебе ещё вчера хотел сказать, но не успел…
Она отступила на шаг, безвольно опустила руки.
– Я так и знала. Женат?
– Оля, Олечка, ну как ты могла подумать! Я хотел сказать, что тебя я люблю, но больше всего я люблю Море. Чтобы ты не ревновала и вообще, без претензий…
Она снова зарылась лицом в его грудь, прошептала:
– Ну, с такой соперницей, как Море, я готова тебя делить. Иди к ней!
Первый рейс был на Магадан. Обернулись за три недели. Перестой четверо суток. Серёга вытребовал себе отгулы на всю стоянку. Оля тоже умудрилась отпроситься.
Это были дни и ночи! Они то бросались в страстные объятья, то молча отдыхали, но больше говорили и не могли наговориться. Иногда Серёга заставлял себя оторваться от счастья, принять душ и заняться мелким ремонтом. Он принес с судна инструменты и во время таких коротких перерывов починил кран, люстру, розетку и другие бытовые мелочи, которые без мужчин вечно ломаются. Периодически он слышал:
– Серёжа, брось ты это всё, иди ко мне!
И он бросал и шёл. С удовольствием!
Четыре дня пролетели, как четыре часа. Прощались, не могли оторваться друг от друга.
– Серёжа, ты меня любишь?
– Оля, ну что за вопрос? Конечно, люблю.
Она заглянула в глаза:
– А как ты меня любишь?
– Как Море.
Потом была “полярка”, завоз аж до Певека… Медленные выгрузки по портпунктам “в час по чайной ложке”. Серёга извёлся от этой медлительности.
Нет, он не разлюбил Море, по-прежнему обожествлял Север. Он часами мог любоваться звёздами или сверкающими льдами под восходящей тёмно-оранжевой луной. Он восхищался хитростью вороватых песцов и наглостью хозяев Арктики белых медведей, бесконечным полётом чаек над кормой. Но теперь он хотел, чтобы это видела и она.
Фотоаппарата у него не было. Да разве может фотография передать чувства? Он писал Оле письма. Как в прошлом веке, длинные, подробные. Отправлял толстые конверты в портпунктах и представлял, как она будет рассматривать обратный адрес: Мыс Шмидта, Амгуэма, Ванкарем, Чаплино…
Такого долгого рейса у него никогда не было. На подходе к родному порту он готов был выпрыгнуть за борт.
Они снова встретились! Какое счастье светилось в её глазах! Серёга же после нескольких бурных дней и ночей закупил материал и занялся ремонтом. Через неделю он поклеил обои. Затем привёз свои вещи и картину.
– Оля, не возражаешь, если мы её тут повесим?
– Пусть повесит до твоего рейса. А кстати, боюсь спросить, когда ты снова к своей любовнице?
– Ну что за выдумки, Оля? Ну, какая любовница!
– Ты сам говорил: Море.
– Ах ты, хитрюга! – он поймал её, повалил на кровать. – За коварство требуется компенсация!
Они лежали, отдыхали.
– Оля, я списался.
– И куда же ты теперь, на какое судно?
– Я совсем списался. На берег. Ты не возражаешь, я у тебя поживу?
Оля встала, прошлась по комнате.
– Возражаю!
– Но почему? Я думал, ты хочешь этого, что тебе со мной хорошо…
– Ты не сможешь без моря, мучиться будешь. Изведёшь себя и меня.
– А я попробую. Работу найду на суше. Люди с руками всегда нужны. Ну, не могу я без тебя, понимаешь? Мы яхту купим! Маленькую. Вместе в море будем ходить, по островам. Хочешь?
– Хочу. С тобой я всё хочу. Только скажи, ты меня любишь? – прошептала она на ухо.
– Люблю! – заорал он с хохотом.
– Как Море?
Серёга посерьёзнел, сел на край кровати.
– Нет, наверно, теперь больше.
