— Вы мне обещаете за праведную жизнь лишь глупые райские сады, а я больше всего на свете люблю лесные и степные дали.
— Ничего, в Раю ты про свои дали забудешь и тебе будет хорошо, — говорили ему.
Наседали и ближние советники, желая услышать о его сокровенном веровании.
— Ты потому такой, что у вас, словен, всегда было много богов: от кровавого Перуна, до Солнцебога, разных Леших и Водяных, — пускался в рассуждения Агапий. — Всегда хотел спросить: почему так? Чем ты сам объясняешь словенское многобожество, причём в каждом селище своё отдельное?
— Мне ещё в детстве это объяснил ромей Тимолай, — охотно отвечал князь. — Что кроме воинов и торговцев есть ещё горячие головы, кто с готовностью покидает родные края — это проповедники. Если им что-то такое открывается во сне или бреду, они тут же начинают это проповедовать. Но так как среди родичей прослыть самым умным и прозорливым никогда не получается, то они отправляются в дальний путь и пытаются нести свою веру чужакам. За это их, случается, убивают, но бывает, что с их приходом происходит какое-то чудо, или, согласившись на мучительную смерть во имя своей веры, они сами превращаются в такое чудо, и тогда окружающие признают их учение за что-то истинное и нужное. А так как в лесной части Словении все очень сильно отделены друг от друга, то и получается, что в соседних селищах поклоняются разным богам.
Корней гнул своё:
— Наверно, мы действительно жили до сих пор по законам разбойной ватаги. Раз сам вожак ни во что не верит, то и остальные душегубы невольно подстраиваются под него и тоже, хотя бы вслух, ни во что не верят.
— Ну а теперь, когда ты богатый и почти знатный, самое время выбрать что-то определённое, — делал вывод Ратай. — Твоё войско и Дарполь требуют именно этого.
Похожие суждения высказывали и другие воеводы. Всем вдруг захотелось дознаться, чья вера самая главная и самая лучшая. Началось со споров и уличных проповедей, потом дошло и до драк со смертоубийством, благо, что вялотекущие военные действия проходили лишь возле далёкого Озерца, а трём тысячам воинов, обретших хорошее ратное крещение, заняться в столице особо было нечем.
Общее настроение передалось и Курятнику.
— Сильная единая вера только укрепит твоё княжество, — уверяла Лидия.
— Хазария тоже была степным сбродом, пока не приняла иудейскую веру, — доказывала Эсфирь.
— Магометане из-за сильной веры уже полмира завоевали, — с умным видом рассуждала Евла.
— Твоя удачливость тебе рано или поздно изменит, и тогда опереться будет совсем не на что, — утверждала Олова.
— Кутигурам твоя вера тоже не безразлична. Всё чаще спрашивают об этом, — добавляла свою толику Калчу.
— А мне так больше всех словенский Перун нравится, — хотела поддержать мужа Милида.
Рыбья Кровь крепился, ёрничал:
— Не могу брать ничего со стороны, проще придумать свою собственную веру.
— Тогда тебе придётся сочинить отдельную тысячелетнюю историю, со всеми обычаями и чудесами. За основу всё равно возьмёшь иудейское сотворение мира, — уверена была Эсфирь.
Хорошо, что у князя всегда имелся проверенный способ отвертеться от досадных разговоров: сел на коня — и с проверкой на дальнюю вежу.
Из одной из таких поездок он и привёз ответ на интересующий всех вопрос:
— Письменно опросим всех мужей княжества, за какую веру выскажется большинство, ту и примем.
Сказал — и надолго закрыл всем рты. Мол, давайте объезжайте с именными списками всё тысячевёрстное княжество и собирайте нужные подписи.
— Как, и кутигурские кочевья?!
— Их — в обязательном порядке!
От такого распоряжения завяли самые ярые краснобаи, знали, что кутигур (считая с «чернецами») больше, чем дарпольцев с хемодцами и кятцами вместе взятыми. Да и сделают они так, как им через Калчу прикажет Князьтархан. Так это всё к весеннему половодью и пригасло. Одновременно развеялись и ожидания зимнего прихода тюргешей, которого все очень сильно опасались.
