В столице, как всегда, после долгих отлучек что-то опять изменилось. И дело было даже не в ещё большей пестроте городского населения и возросшем достатке тиунов, воевод, лавочников и ремесленников. Сама жизнь приобрела размеренный упорядоченный характер, когда каждый дарполец (не новичок, конечно) знал, что с ним будет в ближайшую неделю или месяц, к кому идти в гости, а для кого готовить застолье в своём доме, мог не только искать себе покровителя, но и сам кому-то покровительствовать, находил, не особо утруждаясь, дополнительный источник заработка, не боялся и разоряться, уверенный, что, если не друзья, то князь поможет ему выбраться из нужды.
Но у этой сытой и спокойной жизни обнаружился и недостаток — лютое злословие. Чтобы доказать собственную значимость и остроумие, беспощадно вышучивалось всё и всех. Когда же предмет издёвок хватался за нож (единственное допустимое оружие в городских стенах) или палку, неизменно следовала невинное: «Ты что, простых шуток не понимаешь?»
На одних из первых посиделок Курятника коснулось это и Дарника, когда речь зашла о всякого рода злопыхателях, которым не нравится любое княжеское распоряжение, особенно высмеивают, что Дарник так и не стребовал с князя Карсака свои десять тысяч. Советчиц интересовало, почему Дарник так к этому терпим и снисходителен. Лучшего предлога для высказывания любимой княжеской мысли было не придумать.
— Когда-то мой учитель Тимолай сказал то, что я запомнил на всю жизнь. Что вокруг нас одновременно живёт сразу два народа: один народ сиюминутный, тот, что всем завидует, хочет беды для своих соседей, всячески наговаривает на них и всё время уверен, что и соседи ему желают только плохого, и есть народ коренной, тот, каким те же самые люди станут через два-три года, когда с них осыпится вся эта шелуха и обо всем окружающем они начнут судить более здраво и разумно. Поэтому я знаю, что этот коренной народ всегда будет на моей стороне, оправдает и даже полюбит все мои мелкие промахи и даже станет говорить, что он всегда хорошо обо мне думал. Поэтому пока эти злопыхатели в глаза мне не скажут обидное, или пока, которая из вас не прибежит ко мне со слезами на их ядовитые слова, я могу позволить им делать их чёрное дело.
«Курицы» выслушали его в глубоком молчании и вопросительно стали переглядываться в ожидании, кто первый захочет поспорить с князем. Когда никто не решался говорить, слово брала обычно стратигесса. Не подвела она товарок и на этот раз:
— Мысль о двух народах может быть и верна, но тогда добавлю, что у нас в Романии есть ещё и третий одновременный народ… — Лидия сделала выразительную паузу. — Это две-три тысячи старцев и иноков, которые живут в пустынях и пещерах и день и ночь молятся о благополучие ромейской страны и народа.
— Какой же это третий народ, обыкновенные монахи, — возразила Эсфирь.
— Обыкновенные в монастырях живут, а эти в пустынях, — убеждённо продолжила стратигесса. — Только незримым присутствием великих молитвенников можно объяснить, почему Романия продолжает успешно столько столетий выживать в окружении бесчисленных врагов.
Ну сказала и сказала. «Курицы» знали, что лучше о вере с князем разговор не затевать, поэтому легко перешли на другое кудахтанье. Но Дарника слова Лидии задели. Ночью он долго лежал без сна, обдумывая их. Действительно ни в магометанстве, ни в иудействе, ни в маздаимстве, ни в тэнгрийстве ничего подобного с христианскими пещерами нет. Дело было даже не в пользе таких молитвенников для собственного княжества. Замечательный выход-лазейку в этом он нашёл для себя самого.
С приездом Смуги ему теперь приходилось с тревогой задумываться о будущем — неужели он обречён ещё много лет тащить эту лямку: заключать союзные договоры, добывать в казну деньги, готовить себе наследников, просчитывать, как будут отзываться среди подданных его действия. Спрятаться ото всего и от всех в какую-нибудь землянку или пещеру и при этом заслужить славу святого старца — ничего лучше этого и представить невозможно. Но вот когда случится это счастье? Проклятые женщины — он же ещё много лет не сможет без них!
Среди приятных изменений было то, что впервые ему не приходилось задумываться о деньгах. Княжеские мастерские наконец прекратили бесплатно работать на войско и стали поставлять сукно, войлок, одежду, сапоги, шапки, ковры, книги, сёдла, колесницы, повозки, одеяла, подушки, деревянную и глиняную посуду, плуги, топоры, лопаты, кирки на продажу, что потихоньку стало наполнять княжескую казну. И дарпольские сребки держались один в один с дирхемами даже у иудейских менял.
«Устав воеводы» и опросные листки стратигессы за истёкших полгода сделали своё дело — шло активное размежевание на чистых и нечистых, на тех, кто хотел возвысится, и тех, кому это было лень. У опросных листков оказалось ещё одно побочное свойство: запись каждого дарпольца на словенском языке помогла одержать окончательную победу словенскому языку над другими языками — записанные словенскими буквицами ромейские и хазарские слова тут же становились словами словенскими.
