Казалось бы, тут я столкнулся с действительно непреодолимым препятствием. Принимая во внимание, что у меня не было ни линейки с делениями, ни рулетки, которыми я мог бы измерить отрезки, — вы очень просто заключите, что мне пришлось отказаться от этой задачи. «Очевидно, ничего, — скажете вы, — нельзя было сделать. Невозможное остается невозможным».
Но я рассудил иначе.
Я уже раньше предвидел эту трудность и поразмыслил о том, как мне ее преодолеть. Все это было заранее продумано. Я уже знал, что могу измерить мои палки с точностью до одного сантиметра.
Как же именно?
А вот как.
Я сказал, что у меня не было чем мерить, и это правда, если понимать мои слова буквально. Но я, я сам был тем, чем следовало мерить, — я сам был единицей измерения! Если помните, я еще на пристани измерил свой рост и установил, что во мне почти полных сто двадцать сантиметров, каких то двух сантиметров не хватало. До чего кстати пришлось это измерение!
Кстати, когда я оценивал размеры моей конуры в сантиметрах, то подсознательно ориентировался на свой рост.
Теперь, зная, что во мне сто двадцать сантиметров, я могу отметить эту длину на палке, и таким образом у меня окажется мера.
Общая длина, связанной из трех частей палки, составляла около метра, чего было недостаточно. Я просунул конец ее в ящик с галетами и нарастил ее, стараясь не повредить имеющиеся на ней метки.
Затем вытащил галеты из ящика, лег на пол, просунув ноги в ящик и упершись ногами в его заднюю стенку, — лишь так я мог вытянуться во весь рост. Палка лежала параллельно оси моего тела и касалась середины лба, конец ее находился между ступнями моих ног и упирался в заднюю стенку ящика. Я тщательно нащупал пальцами ту точку на палке, которая приходилась напротив моей макушки, и сделал там зарубку ножом.
Взял ремешки от своих башмаков. Это были полоски отличной сыромятной телячьей кожи и связал их прочным, тугим узлом. Получилась полоска кожи длиной больше ста двадцати сантиметров. Прижав ее к палке, тщательно натягивая по всей длине, я обрезал излишек, чтобы в ремешке стало ровно сто двадцать сантиметров. Я проверил длину ремешка несколько раз по палке, натягивая и прижимая его изо всех сил, чтобы не получилось никаких перегибов и узлов.
Я соединил концы ремешка вместе, придавил их пальцами и сложил на середине. Затем тщательно разрезал ремешок ножом и таким образом разделил его на две половины, получив единицу длины — шестьдесят сантиметров, которую отложил в сторону. Оставшуюся половину опять сложил и разрезал на две части. Теперь у меня была мера длины в тридцать сантиметров. Последний кусок я сложил втрое, придавил и разрезал. Это была очень тонкая операция, и тут потребовалась вся ловкость моих пальцев, потому что легче было разделить ремешок на две части, чем на три. Я порядочно провозился, пока наконец не достиг желаемого и получил меру длины — десять сантиметров.
Работа продолжалась довольно долго, я старался делать все тщательно. В результате у меня оказались следующие единицы меры: 60, 30, 10, 5 и 2,5 сантиметров, которыми я и измерил нужные мне отрезки.
У меня получились такие результаты: длина бочки L = 90, ее наибольший диаметр D = 90, диаметр днища d = 70 сантиметров. То есть средняя арифметическая двух диаметров будет равной: (90 + 70) : 2 = 80 см. — это расчетный диаметр бочки такой высоты.
Объем бочки: V = 3.14 х r2 х L
Чтобы получить объем сразу в литрах, нужно в формулу подставлять цифры сразу в дециметрах, то есть разделив их но десять: r = 4 (половина расчетного диаметра), L = 9.
V = 3 х 42 х 9 — произведение три на шестнадцать сразу округляем до 50 и получаем объем бочки — 450 литров. Как видите, все просто, никаких особых способностей к счету в уме здесь не потребовалось.
Много позже я узнал, что мои расчеты оказались довольно точными, это была обычная в сто галлонов бочка. В метрической системе единиц сто галлонов это 455 литров.
Результат моих вычислений оказался более чем удовлетворительным. Даже если пить по два литра в день, воды мне хватит на двести двадцать дней, на такое их число мне пищи не хватит. Большей опасностью был недостаток пищи, но, в общем, это меня мало пугало, так как я твердо решил соблюдать самую жесткую экономию. Итак, всякое беспокойство в отношении пищи и питья у меня исчезло. Ясно, что я не умру ни от жажды, ни от голода.
В таком настроении я находился несколько дней и, несмотря на скуку заточения, в котором каждый час казался целым днем, постепенно приспособился к новому образу жизни. Часто, чтобы убить время, я считал минуты и секунды, занимаясь этим странным делом по нескольку часов подряд.
У меня были с собой часы, подаренные матерью, и я любовно прислушивался к их бодрому тиканью. Мне казалось, что у них особенно громкий ход в моей тюрьме, да это и было так — звук усиливался, отражаясь от деревянных стен, ящиков и бочек. Я бережно заводил часы, боясь, как бы они случайно не остановились.
