Она пожала плечами.
- Вы сами кормите себя? Или это делает за вас кто-то другой?
- Боюсь, что большую часть жизни меня кормили другие, - засмеялась она, мужественно стараясь попасть ему в тон, но я видел, как в ее глазах, которые она не сводила с него, растет страх.
- Верно, и постель вам стлали другие?
- Мне случалось и самой делать это.
- Часто?
Она покачала головой с шутливым раскаянием.
- А вы знаете, как поступают в Соединенных Штатах с бедняками, которые, подобно вам, не зарабатывают себе на хлеб?
- Я очень невежественная, - жалобно проговорила она. - Что же там делают с такими, как я?
- Сажают в тюрьму. Их преступление заключается в том, что они не зарабатывают на пропитание, и это называется бродяжничеством. Будь я мистером Ван-Вейденом, который вечно рассуждает о том, что справедливо и что нет, я бы спросил вас: по какому праву вы живете на свете, если вы не делаете ничего, чтобы оправдать свое существование?
- Но вы не мистер Ван-Вейден, и я не обязана отвечать вам, не так ли?
Она насмешливо улыбнулась, хотя в глазах у нее по-прежнему стоял страх, и у меня сжалось сердце - так это было трогательно. Я чувствовал, что должен вмешаться и направить разговор в другое русло.
- Заработали вы хоть доллар собственным трудом? - тоном торжествующего обличителя спросил капитан, заранее уверенный в ее ответе.
- Да, заработала, - отвечала она не спеша, и я чуть не расхохотался, увидев, как вытянулось лицо Волка Ларсена. - Помнится, когда я была совсем маленькой, отец дал мне доллар за то, что я целых пять минут просидела смирно.
Он снисходительно улыбнулся.
- Но это было давно, - продолжала она, - и навряд ли вы станете требовать, чтобы девятилетняя девочка зарабатывала себе на хлеб.
И, немного помедлив, она добавила:
- А сейчас я зарабатываю около тысячи восьмисот долларов в год.
Все, как по команде, оторвали глаза от тарелок и уставились на нее. На женщину, зарабатывающую тысячу восемьсот долларов в год, стоило посмотреть! Волк Ларсен не скрывал своего восхищения.
- Это жалованье или сдельно? - спросил он.
- Сдельно, - тотчас ответила она.
- Тысяча восемьсот. Полтораста долларов в месяц, - подсчитал он. - Ну что ж, мисс Брустер, у нас здесь на «Призраке» широкий размах. Считайте себя на жалованье все время, пока вы остаетесь с нами.
Она ничего не ответила. Неожиданные выверты этого человека были для нее еще внове, и она не знала, как к ним отнестись.
- Я забыл спросить о вашей профессии, - вкрадчиво продолжал он. - Какие предметы вы изготовляете? Какие вам потребуются материалы и инструменты?
- Бумага и чернила, - рассмеялась она. - Ну и, разумеется, пишущая машинка!
- Так вы - Мод Брустер! - медленно и уверенно проговорил я, словно обвиняя ее в преступлении.
Она с любопытством взглянула на меня.
- Почему вы так думаете?
- Ведь я не ошибся? - настаивал я.
Она кивнула. Теперь уже Волк Ларсен был озадачен. Это магическое имя ничего не говорило ему. Я же гордился тем, что мне оно говорило очень много, и впервые за время этой томительной беседы почувствовал свое превосходство.
- Помнится, мне как-то пришлось писать рецензию на маленький томик… - начал я небрежно, но она перебила меня.
- Вы? - воскликнула она. - Так вы…
Она смотрела на меня во все глаза.
Я кивком подтвердил ее догадку.
- Хэмфри Ван-Вейден! - закончила она со вздохом облегчения и, бросив невольный взгляд в сторону Волка Ларсена, воскликнула: - Как я рада!…
Ощутив некоторую неловкость, когда эти слова сорвались у нее с губ, она поспешила добавить:
- Я помню эту чересчур лестную для меня рецензию…
- Вы не правы, - галантно возразил я. - Говоря так, вы сводите на нет мою беспристрастную оценку и ставите под сомнение мои критерии. А ведь все наши критики были согласны со мной. Разве Лэнг не отнес ваш «Вынужденный поцелуй» к числу четырех лучших английских сонетов, вышедших из-под пера женщины?
- Но вы сами при этом назвали меня американской миссис Мейнелл![12]
- А разве это неверно?
- Не в том дело, - ответила она. - Просто мне было обидно.
- Неизвестное измеримо только через известное, - пояснил я в наилучшей академической манере. - Я, как критик, обязан был тогда определить ваше место в литературе. А теперь вы сами стали мерой вещей. Семь ваших томиков стоят у меня на полке, а рядом с ними две книги потолще - очерки, о которых я, если позволите, скажу, что они не уступают вашим стихам, причем я, пожалуй, не возьмусь определить, для каких ваших произведений это сопоставление более лестно. Недалеко то время, когда в Англии появится никому не известная поэтесса и критики назовут ее английской Мод Брустер.
- Вы, право, слишком любезны, - мягко проговорила она, и сама условность этого оборота и манера, с которой она произнесла эти слова, пробудили во мне множество ассоциаций, связанных с моей прежней жизнью далеко, далеко отсюда. Я был глубоко взволнован. И в этом волнении была не только сладость воспоминаний, но и внезапная острая тоска по дому.
- Итак, вы - Мод Брустер! - торжественно произнес я, глядя на нее через стол.
