— Передай от меня, Боря, этой девушке в благодарность за тебя, — только я прошу тебя, не смотри… хорошо?
Безразлично обещал матери:
— Хорошо, мама… не буду.
На Малую Спасскую возвратился — выбежала навстречу Феничка. Вместе с ним вошла в его комнату.
— А мне, Боря, без вас пусто было…
Достал из кармана коробочку…
— Мама вам прислала на память… Не знаю что… Просила меня не смотреть.
И стал корзинки развязывать.
К столу подошла посмотреть и в простой коробочке от лекарства, в вате, круглый золотой медальон с рубином на цепочке тонкой, — открыла и поняла, почему мать смотреть ему не велела — с одной стороны его карточка: в студенческом, а с другой — на маленькой бумажке написано: спасибо вам за него, милая девушка, «за него» подчеркнуто и стрелка чернилами проведена к карточке.
Посмотрела — не видит ли и поцеловала и карточку и записку н одела медальон, спрятав его на груди с крестами.
— Боря, будете писать маме, напишите только — будет так, как она хочет.
— А что она вам прислала, Феня?..
— Смотрите сюда.
Вместе с крестами вытянула.
— Точно знала, что я вас люблю, — посмотрите какой рубин большой.
— Я ей сказал, что любите.
— Сказали?.. Ей?..
— Этот рубин ей мать подарила, когда она стала невестой моего отца. Зачем же прятать его?..
— Чтоб теплей там ему было.
Когда засыпала, как ласку любимого чувствовала на груди медальон тяжелый, и решила до тех пор, пока не будет Борис мужем ей, до тех пор никому не показывать медальон с рубином, чтоб никто не знал ее тайны, прикоснуться не смел к нему даже взглядом. Неслись в голове сумасшедшие мысли, радостные до безумства и безумные до радости, поняла, что благословила ее мать сама, невесте сына своего прислала рубин, подаренный и ей — невесте.
Ночи не спала, думала, как заставить его полюбить, пробудить сердце, всего содрогнуться от любви ее, и не хотела, чтоб ту позабыл, первую, пусть останется даже навсегда к ней любовь нежная, и думала, что почувствует жизнь, проснется в нем тело и душой привяжется и станут друг для друга родными и близкими. Хотела себя всю отдать поклонению, чтоб наполнил один и грехом и любовью чистою. Когда думала, не было страшно, что родить от него придется, потому что душа стала чистою и благословила ее мать его — сама отдала сына единственного.
Когда приходили студенты в гости — к нему рвалась, одна оставалась — садилась в его комнате молча.
Слушала, как шелестит листами, смотрела на него и думала, как разбудить сердце спящее, какою водой оживить его.
Подруженька и совет дала, Журавлева Валька.
— Ну, Феничка, влюблена?.. Чего ж молчишь, сама вижу. А ты его окрути.
— Как?..
— А вот как: устрой вечеринку, позови к себе, немножко вином напои, а я тебе у Ивиной разживусь чего-нибудь такого, чтоб не ушел от тебя, она знает — медичка, потом и жени на себе.
— Самой?
— Если не любит, так все равно женится. У них в институте строго, как что — либо женись, либо без права поступления уходи куда хочешь… Посмотри — женится, я с Ивиной будем свидетельницами. Он ведь профессором быть мечтает… Женится…
— Не хочу я этого… Гадко…
— Твое дело. А я б его на себе женила. На днях одного горняка так-то женили. А теперь счастливы. Желторотых-то и окручивать, старый студент — птица бывалая, не поймаешь его.
— Ни за что…
Целый месяц мучилась Феничка. До отчаянья доходила. Вспомнит, что мать ей разрешила Бориса, и опять как безумная мечется. Близкий был ей и перед ним была чистая — до наготы обнажила душу, и хотелось, чтоб сама пришла любовь к нему, и знала, что ждет, другую ждет, мертвую.
Один раз спросила его:
— Боря, что бы вы сделали, если бы я не ушла от вас?
— Как?
— Осталась бы у вас в комнате?..
— Мы друзья, Феня… Близкие. Разве вы не оставались здесь, когда я лежал больной?.. Что ж такого?
— Ну, а если бы совсем осталась теперь? Что бы вы сделали? Ведь вы же знаете, Боря, что я люблю вас…
— Я тоже люблю вас… Я привык к вам. Если бы вас теперь долго не было, мне было бы скучно. Правда.
— Но я ведь женщина, Боря, — вы знаете, что мне мало такой любви… Вы мне весь нужен, всего хочу.
— И вы, Феня, знаете, что я ее люблю, умершую, и так, как вы хотите, никого не полюблю больше.
— Неправда, полюбите…
Вспоминала слова его, что ему было бы без нее скучно, привык к ней, и думала, — а что, если, правда, одурманить его?.. Не женить, нет, не хотела этого… А женой ему стать, взять его, как берут девушек, и не силою, нет, а вот как студентов женят, вечеринку устроить — и все равно, что потом, а только вином его напоить. Казалось, что если узнает женщину, ласку женскую, то и останется, или с собой кончит или останется, только не думала, что с собой кончит, потому что сам говорил, что привык, без нее бы скучал один; может, и возненавидит… первые дни только, а вспомнит поцелуи горькие пересохших от страсти ее губ горячих, вспомнит телом близость жуткую и вернет ее, — простит сперва, другом станет, а потом затоскует тело без ласки, греха смертного и примирится и привыкнет к ней, а привыкнет — близкою станет по-родному, — сама жизнь научит любить близкого.
