И с утра, весь день Феничка была сосредоточенная, углубленная в себя и только горели глаза и блуждали как безумные, точно что-то жуткое перед собой видела, не знала что только.
После обеда пошла к чаю купить сластей…
Без нее прибежала Журавлева Валька и по-хозяйски стала смотреть, что у той приготовлено к вечеру, заметила бутылку вина, того, что Борис пил во время болезни, догадалась, для кого подруга его приготовила, и торопливо стала снимать колпачок, чтоб не испортить, откупорила, всыпала порошок и с трудом пробку вдавила и снова одела колпачок, думая, что если Феничка и узнает потом — не будет сердиться.
Вслух думала:
— Ломается девка!.. Не смей, не хочу, а сама ждет небось, что поможем…
Потом Журавлева достала поесть себе, уселась на диван с ногами и сказала вслух довольная:
— Всегда у ней найдешь чего-нибудь вкусного.
Кто ни приходил к Феничке, всегда уходил сытый, и все знали, где лежит съедобное: никогда не закрывала дверь своей комнаты, — не застанут ее — ждут, голодны — достанут, что под руку попадется, и угощаются без хозяйки.
Вернулась Феничка…
— Ты что тут делаешь?..
— Проголодалась, закусить капельку.
— Давай лучше закуску готовить на стол. Помоги мне.
К семи, по-торжественному собираться стали.
К семи и Борис возвратился, принес цветов, — в коридоре его Феня встретила.
— Что это?
— Цветы.
Не захотела показывать ни Журавлевой, ни Ивиной.
— Боря, — можно, я поставлю их у вас в комнате?
— Почему?
— Не хочу, чтоб видели, чтоб знали, что от вас они. Для меня особенное, они должны быть такими же чистыми, как вы, а когда уйдут все, я их к себе принесу.
— Как хотите, мне все равно.
Не знал сам, почему выбрал Феничке те же цветы, что в гроб положил невесте — нарциссы с тюльпанами белыми.
На столе у него поставила подле ее карточки в широкой миске.
— Как хорошо им тут?.. Правда, Боря?.. Ну, пойдемте теперь ко мне.
Посадила с собой рядом.
После чая достали подружки вино с закусками.
Земляки обрадовались.
— Да у вас, Феничка, по-настоящему… Вино даже.
А и горняк, — горняки все пропойцы…
— А я даже хотел вместе с конспектами и ликерчику принести какого-нибудь, думал, что барышня, значит на сухую, по правде сказать не хватило денег. Ликер ведь, господа, можно дарить, — правда?..
Засмеялись над ним курсистки.
— Продают же конфекты с ликером. Я и хотел: конфекты отдельно, а ликер отдельно. Что ж тут смешного?
Металлург, политехник — одной профессии с горняком — собутыльники…
— Садитесь-ка поближе, коллега, а то мне одному теперь скучно будет.
И начали бутылки рассматривать.
Феничка от них взяла одну.
— Эту бутылку я не дам.
— Почему? Запретная?
— Это для Смолянинова, для Бориса. Он другого не пьет, а это ему доктор даже прописывал.
— Лечебное… отдай, Вася. Мы с тобой, брат, лечиться другим будем. Я себе, Вася, вот этого, его же и монаси приемлют, — не наши, брат, не российские, а заграничные, наши казенку гонят. Ты погляди на нее только, Вася — низенькая да пузатенькая, только лысины не хватает, а то совсем на святого отца похожа.
Налила Феничка Борису лечебного. Другую налить хотела…
— Феня, не буду больше…
— Нельзя, коллега, нельзя никак — захромаете… Это ж лекарственное. Здоровье дороже всего, обязательно лечиться надо.
С шутками, с прибаутками, с тостами под разным соусом — заставляли Бориса пить.
На все шутки отвечая спокойно, говорил мало, пил — сначала язык вязало, а потом и сам не замечал — понравилось и пил, когда наливали. Незаметно и голова пошла кругом и тело ныло непонятным желанием, и приятно было, что рядом сидит не чужая, а друг близкий.
Под конец даже песню пел студенческую со всеми.
И в десять заторопились Журавлева с Ивиной, домой собираться стали, компанию горняку нарушили. А за ними и другие поднялись гуртом.
Стали из комнаты уходить, шепнула Борису Феничка:
— Боря, милый, вы обещали мне после всех остаться, посидеть вдвоем… Не уходите к себе… Я сейчас… Провожу только.
В передней одевались, галдели.
Подруженьки — с поцелуями попрощались, студенты — за руку.
Вернулась в комнату, сгребла со стола все в кучу, достала с комода коробку с конфетами.
— Это только для вас, Боря… мои любимые… И вино это, тоже мое любимое, как апельсин — душистое.
Молчал… Блуждал глазами широко раскрытыми… о чем-то думал.
Села к нему на диван, рядом, близко.
Машинально конфекты брал и так же машинально, не отказываясь, пил вино.
— А помните, Боря, как сидели мы на хорах, в дворянском?.. Помните?.. И теперь с тяжелым зерном снопы лежат у висков… Помните — волосы… рожь спелая… И вся — благодатное лето — Лена…
Вспомнила тот вечер, когда познакомилась с ним, и еще ближе придвинулась, прилегла к плечу. Не шевельнулся — только тело плыло куда-то, и глаза стали ярче. Пить перестал. Не был пьян, а то опьянение, что от вина еще оставалось лечебного, в страшную и приятную тошноту перешло. Мысли бежали отчетливо, но так быстро, что ни одну уловить не мог.
— Боря… ведь я вас люблю, милый…
И замолчала: противно было смотреть на бутылки, на рюмки, на закуску оставшуюся, на объедки и не знала что делать. Знала, что только сегодня это должно быть, и не хотела здесь, в своей комнате.
