Без Васеньки и старцу легче, и к народу выйдет.
Любил говорить Акакий с простыми попросту, а городских — чуждался, отмалчивался, на все отвечал одно:
— Ничего не могу сказать вам, милый мой господин, не ученый я и слова мои неученые… не искушайте истины.
И Барманскому то же сказал Акакий.
С первого же дня приезда во все закоулки монастырские заглянул Валентин Викторович. К каждому монаху подходил под благословение, приводил в смущение этим и каждому говорил любезно:
— Простите, батюшка, но я хотел благословление от вас принять смиренно…
Старался говорить по-церковному, нараспев и из стального тона переходил в скрипучий, режущий; улыбался углами рта, кривил тонкие губы ехидно, улыбка не сходила с лица насмешливая.
Гостиника Иону на второй же день привел в панику.
Пришел после обеда игуменского в номер в веселом настроении, предчувствуя и в будущем что-то особенное, забавное. Стал вечером спать ложиться и по привычке бросился сразу на постель, застланную одним войлоком, как на перину домашнюю… Вскочил, ощупывая бока, охая и кусая губы с досады. Потом осторожно лег и долго ворочался, старался найти поудобнее положение и до утра не мог. Под утро заснул утомленный — отлежал и руку, и ногу, и бок — встал, охая, и сейчас же написал открытку матери и отцу о прелестях монастырских. Отцу писал — по-русски, а матери — по-французски, разграфив на две половины открытку. Отдал послушнику отнести в почтовый ящик, а тот к гостинику с ней. От Гервасия был приказ прочитывать и открытки и письма от гостей, чтобы знать, что пишут, что думают гости о пустыни. Одну половину Иона прочел, а другую не мог и решил, что в ней-то и есть особенное, неприятное для обители. Перед вечером прибежал Иона к Барманскому, постучал в номер…
Барманский открыл дверь и первое, что увидал, — подушки, а в них две головы кудластых, — сзади голос раздался чей-то:
— Простите нам…
— Что такое? В чем дело?
Бросили послушники на постель подушки и удалились без слов; остался Иона в номере.
— Простите меня, нерадивого…
— В чем дело, батюшка, я ничего не могу понять…
— Подушечки вам принесли для спокойствия… Вы простите меня, не моя вина — недосмотр коридорного…
И, заикаясь и запинаясь, вынул из подрясника открытку смятую.
— Писали вы, господин, про нашу обитель вот тут непохвальное… Да разве мы позволим калечить гостей наших?
— Искалечили, ходить не могу, хромаю…
Бросился Иона на войлок подушки укладывать, застлал простыню и молящим голосом:
— Теперь мяконько вам будет… я только об одном прошу вас почтительно — не извольте посылать это, — не срамите обитель нашу…
Боязливо открытку протягивал…
— А вы, значит, читали ее?.. А вы знаете, что по закону полагается за прочтение не принадлежащей вам корреспонденции? Какое же вы имели право читать?.. Значит, вы так все письма читаете?.. Да?..
— Не я, господин, не я читал, — послушник… Умоляю вас… во имя обители… пусть никому не будет известно… только мне да вам… Не посылайте ее… возьмите…
Все еще издеваясь над Ионою, Барманский взял открытку, бросил на стол, и чтоб не рассмеяться в глаза гостинику, снисходительно сказал, похлопывая даже дружественно монаха по плечу:
— Ну, хорошо, батюшка, пусть по-вашему, никому не скажу…
До самой двери Иона, уходя, кланялся:
— Спаси господи вас, спаси господи… Почивайте теперь спокойно.
Барманский сейчас же пошел к Костицыной и целый вечер прохохотал над гостиником.
— Нет, господа, это бесподобно, такого анекдота со мною еще ни разу не случалось в жизни… А какие подушки мягкие, за ними ни гостиника, ни двух монахов принесших не было видно — горы какие-то… Пост, молитва, смирение… и… подушки пуховые, — действительно чудеса, — из-под земли выросли…
Уходя, шутил:
— А вы, медам, будьте все-таки осторожны, не выдавайте сердечных тайн в письмах, не искушайте иноков… Теперь, конечно, для меня все ясно… Вполне понятно, отчего послушники на женщин бросаются…
С этого дня и начал Барманский изводить и издеваться над монахами.
Старался с каждым завести знакомство, заходил в келии, покупал ложки, слушал рассказы Аккиндина про чудеса старца, а вечером высмеивал княжне, губернатору, Костицыной.
Рясной только морщился недовольно, смеясь в глубине души.
Барманский и в скит зашел посмотреть следом за богомольцами, расспросил у какой-то бабы про старца и решил и над ним пошутить, — какой-нибудь вопрос ехидный задать, а когда подошел со смирением к Акакию, шуря глаза сквозь пенсне, почувствовал старец, по лицу узнал человека и сказал ему не искушать истины. Барманский хотел вступить в философский спор со старцем и высмеять смирение его; сразу целый диалог даже в голове у него вырос — помешал Васенька. Выбежал следом за старцем и начал кричать обычное:
— Веничком его, веничком паскудника…
