И старец, и Барманский вздрогнули. Барманский подумал, что это к нему относится, сразу замолчал, удивленно и даже как-то растерянно смотрел на Васеньку, а старец, боясь, что пришедший господин нарочно будет говорить с Васенькой и смеяться над ним — бросился к блаженному и стал, подталкивая, гнать в келию. Закрыл дверь за Васенькой и не вернулся к ожидающим посетителям. Деревенские бабы недовольно поглядывали на Барманского, перешептываясь:
— Из-за барина этого и старец не вышел больше…
— Тоже — ходят… Нашли забаву!..
— Хоть бы уж верили, а то позабавиться только…
Барманский подождал немного, походил по скиту и, видя, что
Акакий не выходит к бабам, пошел к монастырю, досадуя, что не удалось посмотреть, как он думал, сумасшедшего монаха и позабавиться.
Уходил из скита, слышал, как бабы вслед говорили:
— Блаженный-то сразу увидал его…
— Веничком, говорит, его, веничком…
— Да не то чтоб веничком, а я бы его…
Встретил в монастыре Памвлу Барманский, подошел под благословение, — растерялся Памвла.
— Я иеродиакон, не могу вам благословение дать…
— Ничего, батюшка, это все равно, благословите меня…
От растерянности благословил Памвла, — прогнусавил:
— Да благословит вас господь…
Разговорился Барманский с ним, проводил до келии, и Памвла рассыпался, старался разговорами занять городского гостя и ложки позвал посмотреть. Рассказывал, как весною заготовляет чурбачки, как выдалбливает, а сам все на гостя своего поглядывал и не выдержал:
— Угостить мне вас нечем… Валентин Викторович… так кажется?..
— Нет ли у вас выпить чего — кваску, наливочки, сегодня жарко, батюшка, а ведь в монастырях, говорят, умеют особенно делать и квас, и напитки разные…
— У нас пустыня бедная, такая бедная, — только даянием доброхотным и живет обитель, истинно говорю вам…
А потом, поглядывая на Барманского искоса сбоку, все еще не решаясь угостить казенною, намекнул, что если ему вина хочется, то он ради особого уважения может у братии поспросить. Может быть, у кого-нибудь для лекарственных целей хранится немного настойки зубровой, черносмородинной…
— Все свое, все до капельки — из лесу… лесная трава, лесная ягода… соберет братия от немощи — сами лечимся больше травкою… Я сейчас, сбегаю…
Настой был зеленый, темный, маслянистый, у Барманского даже захватило дух от зубровки, от неожиданности вздернул носом и бровями, поморщился и закашлялся; пенсне соскочило, поймал на лету, ставя другой рукой на стол шкалик.
Памвла от удовольствия засмеялся в нос:
— Лекарственная…
Откашлявшись и отдышавшись, Барманский смотрел на Памвлу, как тот настойку тянет и закусывает черным хлебом не торопясь, рассказывая про монастырь, про иноков и ежеминутно предлагая настойку гостю.
Уходя из келии, заплатил за ложки рубль, из приличия Памвла не хотел брать, а глазки маленькие так и бегали, выпрашивая благодарность.
На другой день в гостиницу прибежал к Барманскому и, войдя в номер, достал из кармана половник резной с орлом двухглавым, предложил показать сосну и шапку мономаха и ходил до конца поздней обедни, пообещав навестить еще гостя.
Барманский не знал, что делать с половником, и пошел с ним к Костицыной, застал одну Зину и предложил ей идти искать Веру Алексеевну.
Пошли к озеру через луга и на опушке леса встретили Николку с Костицыной.
Николка в монастырь пошел к трапезе, а все вернулись к озеру с Барманским.
На борту лодки сидел Васенька и поматывал по воде оставшимися в лодке лилиями. Услышал смех женский, вздрогнул, обернулся, взглянул, увидел Костицыну и начал крестить ее издали, приговаривая:
— Изыди от меня, бес полуденный, во имя отца и сына и святого духа — аминь, аминь.
Барманский вспомнил, что вчера его видел у старца, и пошел к нему под благословение, желая завязать разговор с блаженным.
Васенька отмахивался от него левой рукой, не переставая крестить воздух.
— Закрестить надо его, закрестить надо паскудника, искушает он иноков…
— Кого, батюшка, закрестить?..
— Беса полуденна во образе жены прелестницы…
— Где же он, где, батюшка?..
Начал левой рукой на Костицыну показывать:
— Искушает он, Николушку искушает и денно и нощно во образе жены блудной, так и бегает по пятам за ним, то Феничкой, то коровницей, то госпожой благородной и в лес-то за ним, и на хутор, и на озеро, так и бегает бес полуденный, сейчас только был с Николушкой…
Барманский сперва ничего не мог понять из бормотания несвязного и только после того, как Васенька о благородной госпоже упомянул, показывая на Костицыну, догадался, что должно быть блаженный зовет Николушкой игумена. Взглянул на Костицыну и опять стал слушать Васеньку:
— И все это она, она, Феничка, все за ним бегает, говорил ему — Феничку веничком, изгони веничком… плоть немощна, дух бренный, аще соблазняет тя уд, изыми его — очищен от скверны будеши, а потом ее веничком, веничком, не побежит больше, забудет дорогу на хутор, на озеро…
И, не доходя несколько шагов до Костицыной, — пригнулся Васенька боком как-то, точно заглянуть хотел под юбку, и бросился бежать в лес, выкрикивая:
