— Ну, так коли дадите кров мне и двум моим дочерям, так полтора талера попрошу, а коли без крова так два.
— Дам кров и талер, — сказал Волков, — и разрешу печь булки.
— Я согласна, — кивнула Марта обрадованно.
— И когда придешь?
— Так сейчас приду, скарб соберу, его у меня не много, и дочерей возьму и приду.
— Жду, хочу узнать, как готовишь.
Еган дров не жалел, кидал их много, пришлось сказать ему что бы экономил. Но дом стал теплым. Кухарка Марта привела своих дочерей, обосновалась в одной из комнаток, что были на первом этаже. Агнес спустилась к ним, она была старше девочек, да еще и грамотна, ей пришлось по вкусу, что Марта и девочки зовут ее госпожой и восхищаются тем, что она села с монахом читать Святую книгу. И читала ее на языке пращуров громко и четко, как поп, и тут же толковала текст, переводя его. Брат Ипполит и брат Семион, сидели за столом напротив нее, только кивали головами, соглашались. Оттого Агнес была горда собой, и не мудрено, все ею восхищались, она и в правду была умна на редкость.
К ним спустилась и сама госпожа Брунхильда. Господин пришел с улицы, и ждать ночи не стал, взял ее у себя в покоях, не сняв с нее платья, и теперь валялся на перинах, а она пошла, узнать насчет ужина, так он был голоден. А за одно и поглядеть на новую кухарку. Увидев ее, монахи встали, поклонились, а кухарка и ее дочери приседали, тоже кланялись. Считали ее за жену господина.
— Господин ужинать желают, когда готово будет? — высокомерно спросила она.
— Скоро уже госпожа, — отвечал Марта. — Заяц почти готов.
— Заяц? — Брунхильда поморщилась. — Не люблю зайчатину. А еще что у тебя есть.
— Еще нога козленка, с вином и анисом. Капуста с уксусом, вареные яйца.
— И козлятину я не люблю, — привередничала красавица.
Еган уже был готов сказать пару слов о ней, да она так на него глянула зло, что он не решился. Только усмехнулся и головой тряхнул.
— А что ж мне вам приготовить? — растерялась кухарка.
— Тихо, — вдруг сказал Сыч.
Все замерли.
— Чего ты? — раздраженно спросила Брунхильда.
— Кажись, ворота кто-то ломает, — отвечал Сыч. — Слышите?
Да, кто то стучал в ворота.
— Ну, так возьмите огонь, и идите с Еганом узнайте кто, пришел на ночь глядя, — распорядилась красавица.
— Ну, а то бы мы в темень без огня пошли бы, — ерничал Еган, — спасибо что сказала. У самих то у нас ума то нет, так и поперлись бы без огня.
— Пошевеливайся дурень, — продолжала играть роль хозяйки Хильда.
— Дурень, — передразнил ее Еган, но огонь взял и пошли они с Сычом на улицу.
Вернулись они с немолодым господином, тот был богато одет, и вежлив, всем кланялся, всем улыбался, пока Еган бегал наверх за кавалером.
Волков спустился к гостю, поздоровался, и он сразу ему не понравился:
— Вы Моисеева племени?
— Да, я из жидов, как любят говорить люди вашей веры, — сказал немолодой господин, — зовут меня Наум Коэн.
Все с интересом слушали, даже дети кухарки, все хотели знать, зачем безбожник пришел к рыцарю Божьему.
А Волков подумал, что этот господин пришел сделать ему предложение по поводу завтрашней торговли, возможно, он собирался, что то предложить ему, и он спросил:
— И что вам от меня нужно, Наум Коэн?
— Хотел поговорить по поводу дома.
— Дома, какого дома, — не понял кавалер, — этого дома?
— Нет не этого, — медленно говорил немолодой господин. — По поводу дома, что сгорел в Ференбурге.
Теперь этот господин нравился кавалеру еще меньше. В комнате повисла тишина, да такая, что сказал кавалер негромко: «Оставьте нас». И все услышали. Стали вставать из-за стола, выходить прочь.
Еган сдуру пошел наверх, а не со всеми в людскую. Там догнала его Брунхильда и как кошка вцепилась, ему в лицо ногтями, драла и не выпускала, шипела при этом:
— Не смей, боле, мне перечить при слугах, и насмехаться надомной не смей, слышишь, ты холоп!
— Осатанела, что ли? — Еган оторвал ее пальцы от своего лица. — Рехнулась?
— Не смей я сказал, — продолжала беситься Брунхильда и стала бить Еган, да все по морде, по морде. А рука у не была не легкая. И приговаривал, — холоп, быдло, смерд.
А он только закрывался, и отбрехивался:
— Да отойди ты припадочная.
Наконец красавица устала, она была удовлетворена, хоть и руки заболели, и пошла в свои покои.
А Еган остался у лестницы, вытирал кровь с расцарапанного лица, и ругался тихо:
— Вот шалава беззубая. Дура шепелявая.
К нему подошла Агнес, она видела все, девочка достала тряпицу из рукава, стала вытирать кровь с лица слуги, и заговаривать боль, тихонько говоря непонятные слова. А Еган говорил:
— Это вон она какая, а ведь только дает господину, а что будет, когда женой его станет?
— Дурень ты Еган, — улыбалась Агнес, — никогда она женой его не станет, какая ж она ему жена. Девка она трактирная, а он рыцарь, рыцари на таких не женятся.
А внизу, господин Наум Коэн говорил Волкову, без приглашения усаживаясь на лавку у стола:
— Дозволите мне сесть, стоять, я не молод уже.
— Садитесь, — дал согласие кавалер, но сам садится не стал, — стоял, руки на груди сложив, и смотрел на Коэна исподлобья.
— Я знаю, — начал гость, — что дом у синагоги спалили вы.
