— Много, но не серебра, много меди, серебро они вывезли, как только чума началась. А вот меди ту полно, на два воза хватит, а может и больше. И монеты принца Карла и монеты архиепископа вашего и городские деньги, местные и черт знает, каких тут только нет. В общем, мне нужно их вывезти, мне не удержать цитадель, если сюда придет полторы сотни еретиков с пушками.
— Я помогу вам, — сказал кавалер.
— А я отдам вам мощи, — сказал ротмистр, — но вы мне напишите расписку, — он говорил как бы оправдываясь перед самим собой, — все равно еретики разобьют раку на серебро, а кости святого выбросят в канаву. Пусть уж лучше ваши попы хранят их. И отсюда придется, уходит.
— Начинать нужно уже сейчас, — сказал Волков.
— Да, тянуть не следует, не приведи Господь, эти безбожники начнут, переправятся поутру.
— У вас есть подводы по эту вашу медь?
— Подводу меня дюжина, у меня лошадей нет, мы их съели.
— У меня есть лошади, — сказал Волков.
— А как мы выйдем из города, — спросил Брюнхвальд, — люди курфюрста выпустят нас?
— Я немного подружился с офицером, — отвечал Волков, — думаю, он не станет нам мешать. Но посидеть перед его лагерем нам придется. Пока он не убедится, что среди нас нет чумных.
— Кстати, а ка вам удалось не подцепить язву?
— Я вам потом расскажу, — обещал Волков. — Сколько лошадей вам нужно для вывоза меди?
— Четыре коняги мне не помешали бы, — прикидывал Брюнхвальд.
— У вас будут лошади, а я хотел бы взглянуть на раку с мощами.
— Храм — вон он, — ротмистр указал рукой и добавил устало, — забирайте, не еретикам же мощи оставлять.
Храм был заперт, велев ломать двери своим людям, кавалер вернулся на винный двор за лошадьми. Пруффа и его люди не спали, все ждали возвращения командира, и когда он пришел и сказал, что мощи отдают без боя и нужно собираться, и что они покидают город, кто то из людей капитана крикнул:
— Слава, кавалеру!
— Слава, слава, — не дружно, но радостно отвечали все остальные.
А он оглядывал на них и думал, что люди, сейчас славящие его, совсем недавно собирались его убить. А еще он думал, что это первый раз, когда его славят, и славят заслужено, в другой раз кавалер этому бы порадовался, но сейчас он очень устал.
Когда утро едва забрезжило на востоке, первый караван подвод двинулся к южным воротам города. В первую очередь из горда вывозили медные деньги, пушки и конечно великолепную раку с мощами. Да этот ящик из шести пудов старого серебра и стекла был великолепен. Солдаты, да и офицеры приходили поглазеть на него, и все соглашались с тем, что делали раку великие мастера. На одной из сторон, раки была изображена, рельефная сцена казни святого великомученика Леопольда. Со всеми подробностями и мелочами. Другие стенки раки были тоже великолепны, на них были изображены события древние из Святой Книги.
Кавалер ехал рядом с подводой, то и дело глядел на это серебряное чудо, и понимал, что не только священные мощи так вожделел жирный Густав Адольф фон Филленбург епископ Вильбурга и Фринланда. И не будь так прекрасна рака, то может и не желал бы получить ее епископ любой ценой.
Когда они подъезжали к воротам, уже рассвело. А кавалер был не спокоен, он знал, что не сможет успокоиться, пока рака не будет в Вильбурге. И он был прав. Успокаиваться было рано.
Длинный солдатский стол, из неструганых досок в дюжину локтей, разделял их и Георга фон Пиллена третьего форшнейдера Его Высочества Карла Оттона четвертого герцога и курфюрста Ребенрее. Ротмистр Брюнхвальд и кавалер Фолькоф сидели на одном конце стола, Георг Фон Пиллен, офицер курфюрста с другого. Между ними, на столе, стояла жаровня с углями, как барьер между здоровьем и чумой. Брюнхвальд шлем снял, а подшлемник снимать не стал, назло негостеприимному фон Пиллену. Фон Пиллен и Волков сидели с непокрытыми головами, только в доспехе.
Фон Пиллен и не скрывал, что не очень-то рад им, смотрел на них исподлобья.
— Друг мой, вы же знаете, зачем я здесь, — начал Волков. — Не по своей воле, а по долгу рыцаря Божьего. Я забрал раку и хочу покинуть город, а это ротмистр Брюнхвальд, он охранял цитадель в городе и казначейство. По договору с городским магистром. Сейчас он тоже хочет покинуть город.
— Друг мой, — отвечал молодой офицер, чуть подумав, — и я здесь тоже не по своей воле. А по воле государя моего, коему я обещал, что язва не выйдет за стены этого города. Я не могу пренебречь словом, что дал Его Высочеству. Как могу я выпустить вас, если не знаю, что здоровы вы. Я уже и так преступил слово свое, пустив вас сюда, а вы еще и людишек своих хотите вывести. И начать чуму в землях наших по-новому? Нет, господа, сие решительно невозможно.
Волков глянул на Брюнхвальда, тот был не готов к такому приему, он надеялся, что кавалер устроит ему выход, раз он отдал ему раку.
А тут дело осложнялось. Ротмистр сидел, суров и хмур. Только ветер трепал бороду.
