Она стала поднимать шар к глазам, не спеша, понемногу. Не так как раньше. Кавалер понял, что она уже научилась им пользоваться, все ее движения были другими, взгляд ее был иным, все было другое, и она сама уже была другая. Он сидел рядом и не узнавал эту молодую женщину, девочку. А она вскоре бросила шар на перину, и сама завалилась на нее же, на живот, лицом вниз. Застыла. И тут Волков замер, застыл, окаменел. Он смотрел на обнаженное тело Агнес и не верил своим глазам. Он увидал, то чего еще совсем недавно не было. Там где кончалась спина, и начинался девичий зад, в ложбине между ягодицами, торчал отросток. Длинной в фалангу пальца, да и похожий на палец, только без ногтя и с острым концом. И не лежал этот отросток спокойно, он подрагивал, и то вставал, то снова плотно ложился в ложбинку. Кавалер не мог глаз от него оторвать. Пока Агнес вдруг не оторвала лицо от перины и не сказала:
— Увидите вы своего попа, никуда он не денется.
— Когда, где? — машинально спросил кавалер, хотя сейчас он хотел спросить ее о другом. Совсем о другом.
— Не знаю когда, и не знаю где, — девушка села на кровати потянула к себе нижнюю юбку, — много раз увидитесь вы с ним.
— Точно?
— Да, устала я, — она накинула платье, — пойду.
Обулась, и взялась было за шар, но кавалер, отобрал его у нее:
— У меня останется, — стал прятать его в мешок из синего бархата.
— Зачем это, — вдруг зло сказала Агнес и вцепилась в мешок.
— Затем, — Волков вырвал мешок из рук девицы. И добавил так же зло: — Пошла, мыться и стираться. Быстро.
Агнес и хотела было спорить, да попробуй с таким поспорь. Зло фыркнула, что-то пробубнила, и, не прощаясь, выскочила из палатки.
А Волков сел на перину, и не без опаски поглядывал на синий мешок. А потом позвал Егана и велел сходить за монахом, он думал, что брат Ипполит, скажет ему что-нибудь. Брат Ипполит был человеком сведущим.
Юный монах оказался занят, посиневший от холодного ветра, он стоял и читал солдатам Святое Писание, тут же переводя его с языка пращуров на имперский. Солдаты Пруффа и Брюнхвальда сидели на мешках, кутались в плащи и одеяла и внимательно слушали монаха. После сожжения колдуна они стали больше говорить с монахом, у них появился интерес, ко всему, что касалось души. Брат Ипполит от души этому радовался. И где мог, читал им Писание.
Кавалер стоял, ждал, ежился от зимнего ветра, что прилетал от реки и жалел, что не взял плаща. Да и подшлемник был бы сейчас кстати. Наконец монах увидел его, и, закончив чтение, поспешил к рыцарю, шлепая по ледяной грязи своими скорбными сандалиями.
— Куда деревянные башмаки дел? В сандалиях не холодно? — спросил кавалер глядя на пальцы босых ног торчащих из сандалий.
— Холодно, но терзания тела укрепляют дух, господин.
— Ты не заболей, смотри.
— Не заболею, господин.
Волков не знал, как начать тот разговор, из-за которого он пришел к монаху. Они пошли в шатер, кавалер спросил:
— Хворых в лагере нет?
— Да нет, есть простуженные, но все на ногах, жара нет ни у кого.
— Думаешь, не вынесли мы чуму из города?
— Молю Бога каждый день, думаю, что не вынесли.
Они зашли в теплый шатер, сели возле печки, кавалер приказал Егану согреть вина. И начать разговор не решался, пока сам Ипполит, не задал вопрос:
— Господин, случилось что?
— Да нет, просто давно мы с тобой не разговаривали.
— Может вы об аутодафе, о колдуне поговорить желаете? Думаете, если в Ланне нас на трибунал вызовут, что будем говорить?
— Говорить будем только правду, — твердо произнес рыцарь. — Нам нечего бояться, ты ведь хранишь записи нашего суда?
— Храню господин, не извольте волноваться.
— Хорошо, но я о другом хотел спросить.
— Да, господин.
— Ты когда-нибудь, слыхал о хвостах у баб, или девок?
— Каких хвостах, господин? — не понял монах. — Из меха, я в мехах не больно смыслю, в детстве в горах мы носили меха, да то все из козлов, да баранов, а что за меха из хвостов женщин прельщают, я и не знаю.
— Да какие меха, — морщился кавалер, — я тебе про хвосты, вот если у бабы есть хвост, ну, к примеру, раньше не было, а тут вдруг появился. Или… Ну не знаю, есть ли хвосты у баб? Бывают? Ты слыхал про такое?
— Так у ведьм хвосты бывают, — произнес брат Ипполит. — Про то в книге моей писано.
— Врешь, — не верил Волков, — я в Рютте ведьму пытал, не было у нее хвоста.
— Так не у всех они бывают, только у самых лютых. У меня в книге сказано: коли есть подозрение, что баба ведьма, смотри рыжая ли она, — как по писаному говорил монах, — а потом так ставь ее на колени, и склоняй к земле, подними подол и гляди крестец. Гляди есть ли хвост. Или шрам или ожог. Ведьма завсегда хвост свой прячет, либо во чрево свое женское, чем тешит беса своего, либо в анус, а самые ушлые режут его, и огнем прижигают. На том и след остается. Так, что у той ведьмы в Рютте может и был хвост, да выжгла она его, вы ж ее крестец не глядели?
— Не глядели, — задумчиво говорил кавалер.
— Но даже если и нет хвоста, не верь бабе на слова ее, — продолжал монах, — естество бабы лживо. И без хвоста ведьмы есть. А где вы увидали хвостатых баб, господин?
