– Я ж сказал в открытые дома не заходить, – зло остановил его Волков. – Язву принести хотите?
– В открытые мы не заходили, – кряхтел Скарафаджо, растирая обрубок ноги, – это твой мошенник запертые открывал, он у тебя не из воровских людей, случаем? Похоже, воровское ремесло ему знакомо.
– Да ну какое ремесло, так, кое-как да кое-где… – скромничал Сыч.
– Живых видели? – спросил кавалер.
– Видели, – отвечал Роха и заорал: – Эй, кашевар, кашевар! Вина мне принеси!
– Не видели, экселенц, но слышали, – поправил его Сыч, – напуганы все, двери не отпирают, мы особо и не ломились.
– Много живых?
– На нашей улице один дом живых. Нотариус живет. А на той, что идет вдоль канала, аж два с живыми. А вот если на запад от канала свернуть, еще один дом с живыми нашли. Там каменотес живет, остальные говорить с нами не хотели, боялись. А каменотес поговорил, хотя дверь не отпирал, – рассказывал Фриц Ламме.
– Твой человек, жулик еще тот, сказал ему, будто мы еретики, так он собака, обрадовался, – произнес Скарафаджо, принимая от кашевара огромную кружку вина и отпивая большой глоток. – Фу, горло пересохло.
– Ага, так и есть, экселенц, паскудник-еретик. Просил хлеба принести, мол, семья у него голодает, неделю все как доели.
– А дверь-то не открыл, – добавил Роха, отпивая вина опять и с удовольствием и приговаривая: – Господь Вседержитель, как же это хорошо! Не то что у нас в Аланталуссии, конечно, но тоже очень, очень неплохое вино.
– Спросил я его, знает ли он город, – продолжал рассказ Сыч, поглядывая, как Роха пьет вино, – а он говорит, мол, конечно, знаю. Я с отцом, мол, его строил. Сказал, все расскажет, если мы ему хлеба привезем.
– Взять его нужно было и сюда волочь, – сухо сказал Волков, он не был доволен, – до завтра тянуть не будем, сейчас поедем.
Кавалер встал.
– Экселенц, да никуда он не денется, – заверял Сыч. – Завтра на заре отправимся, хлебушка свежего ему покажем, и все – наш будет.
Волков злился на этих двух дураков, не знали они, что солдаты Пруффа могут в любой момент поднять мятеж или просто уйти. И пусть каменотес не помог бы ему пробраться в цитадель, но показать солдатам, что дела хоть как-то идут, необходимо.
– Сейчас поедем, – повторил он тоном, не допускающим возражений. Но возражения последовали.
– Фолькоф, успокойся, – неторопливо проговорил Роха, отпивая вина из кружки, – твой человек прав, никуда он не денется.
Кавалер пришел в ярость, только вот Роха этого не замечал.
– Экселенц, темнеет уже. Лучше завтра, – Сыч-то как раз видел, что его господин черен от гнева, но продолжал: – Мы можем в темноте сбиться, место незнакомое, да и не дай бог встретим кого в темноте. Лучше завтра, на рассвете, но ежели вы решили сейчас, то оно конечно.
Волков глянул на него свирепо, но понимал, что Фриц Ламме прав, и сказал поэтому:
– Иди поешь и будь готов завтра с рассветом найти дом.
Повторять Сычу нужды не было, он понял, что сейчас лучше быть подальше от господина.
А вот Рохе, который так и не почуял перемены в настроении кавалера, досталось. Волков схватил его за плечо, рванул на себя, да так, что вино у Скарафаджо расплескивалось, и зашипел зло в ухо:
– Послушай, Роха, ты мне лучше при людях не перечь, хочешь что сказать – отведи в сторону.
– Да ты что, Фолькоф, – удивлялся Роха, стараясь удержать вино в кружке, – я и не перечил тебе, просто разговаривал.
– Меньше разговаривай, дурак, – продолжал беситься кавалер, – ты вроде как тут офицером себя почувствовал, так и веди себя как офицер, поддерживай меня во всем, потому что дела у нас не бог весть как идут. Сегодня, пока вас не было, сброд уйти собирался, и Пруфф этот… крыса, как узнал, что мы какого-то знатного господина из еретиков угомонили, так первым бежать был готов, может, и штаны запачкал. Чертов трус, а ты мне говорил, что он не трус, а просто дурак. А выходит, что как раз наоборот, – шипел кавалер.
– Какого дьявола, я с тобой, Фолькоф, я с тобой, – заговорил Роха, пытаясь успокоить кавалера, – а кого вы приложили? Герб видал его?
– Видел, вон, в телеге щит его лежит и штандарт, Ливенбах он.
– Ты и вправду Ливенбаха угомонил, ты лично? – Лицо Рохи изменилось. Теперь он и сам, видимо, волновался. – В поединке? Насмерть? А какого из них?
– Хватит задавать мне вопросы, Пруфф и его сброд трясутся весь день, еще и ты будешь?
– Так насмерть убил? – не отставал Скарафаджо.
– Ранили, но в голову, из мушкета, твои Хилли-Вилли. Его пажи увезли.
И тут лицо Рохи изменилось, он вдруг обрадовался.
– Хилли-Вилли? Из мушкета? – заорал он. – В башку Ливенбаху? Ай да молодцы, не зря я их стрелять учил! Это я их учил стрелять, я, Игнасио Роха! Где мои мальчики? Знают ли, кому влепили пулю?
Он быстро и ловко нацепил свою деревянную ногу, словно сапог, и вскочил:
– Хочу поздравить ребят, где вы, парни?
Волков поймал его за рукав:
– Роха, впредь не смей мне перечить при моих людях. Слышишь?
