Они оказались меньше, чем ожидал Тео. На первой он сидел за письменным столом, перед лакированной миской с яркими морскими ежами и кораллами. А в старом исцарапанном зеркале отражался совсем другой интерьер — его лондонской квартиры. «Зеркальный» интерьер украшали пионы, которых не было на столе рядом с морскими ежами. На блестящий деревянный край миски опустился длинноногий москит. Тео склонился над пишущей машинкой.
Портрет, который Тео видел несколько месяцев назад, самый большой из трех, тоже был завершен. В одном углу Нулани нарисовала себя: брызги зеленого и белого и черные волосы. Наполненный солнцем кувшин тонкого стекла, треснувший, с отколотым носиком, стоял на полке шкафа рядом с Тео. Лицо Тео было повернуто к свету, он смотрел на деревья за окном. Нулани поймала его в тот момент, когда он ушел в раздумья над очередной фразой. И выражение глаз портретного Тео озадачило Тео реального. То были глаза человека гораздо более молодого — быть может, его самого, но в другой жизни. Как ей это удалось? Откуда она узнала? Боже, подумал он. Боже. На Тео накатила волна чего-то прежде неиспытанного, какой-то неловкой нежности. Накатила — и отхлынула, оставив его с уверенностью, что, когда он вновь обретет дар речи, день для него будет наполнен солнцем, как кувшин на картине.
— Ты… Ты прекрасный художник, — произнес Тео беспомощно. Как писатель, он остро ощутил невесомость и зыбкость любых слов перед талантом. — Люди должны увидеть твои работы, — добавил он, глядя в ее сияющие глаза и понимая, что никакими словами не сумеет передать свои мысли и чувства. Лишь одно он четко сознавал в ту минуту: ее картины должны попасть в Англию. И он это сделает для нее. Чего бы это ни стоило.
