Московские праздные дни полностью

Константин в короткий срок составил экспедицию и поднял судно, на котором обнаружил останки папы. Мощи святого были заключены в особый ковчег и затем сопровождали братьев на всем протяжении их странствий. В итоге Константин привез их в Рим, где они были с почетом захоронены. Останки папы совершили полный круг странствий: длиною в несколько тысяч миль, протяжением в семьсот с лишним лет.

*

Святой Климент почитаем в Москве. Большой храм в честь папы-мученика стоит на Пятницкой улице, в Замоскворечье. В прежние времена он господствовал над южной частью города — при взгляде из Кремля, с бровки холма, на юг.

*

Во время поисковых мероприятий в Херсонесе и состоялась легендарная встреча братьев — с человеком, говорящим и пишущим по-русски.

Теперь можно попытаться ответить на вопрос — что такое была встреча Философа и задуманного им мира.

Встреча эта, судя по отзыву летописца, оказалась сама по себе событие значительное. Константин чудесным образом — в несколько дней — освоил новые для себя язык и письмо. В принципе, в своей основе язык этот не был для него новым. Он имел славянскую основу. В этом смысле лингвистическое достижение Константина объяснимо. Важно другое: встреченный братьями русин пришел с севера (некоторые историки прямо именуют пришельца норманном, скандинавским купцом), и для него самого этот язык был новообретен. Тогда собиралась речь нового мира, связывающая разноплеменные народы; это был феномен потенциально пространственный — не национальный.

Возможно, потенциальное пространство нового языка совпало с теми построениями, которые Константин совершал в процессе академического синтеза. Так или иначе, в его исканиях наступил новый этап. Философ в (крымском) пересечении осей мира обретал повод и поле для реального языкового конструирования. Новый язык обладал пространственным потенциалом в силу одной уже новизны, но также и ввиду мира — необъятного, северного, для которого он был предназначен.

В геополитических планах Второго Рима северное направление уже тогда рассматривалось как наиболее расположенное к духовной экспансии. Для просветителей был небезразличен географический вектор, устремленный на север, по оси разделения разноговорящих миров.

(Тут вспоминается Сретенка, разделяющая «глобус» Москвы по вертикали.) Это можно трактовать как прозрение или свидетельство точного расчета — важно то, что закрытые до времени двери севера открылись, и в образовавшейся щели шириною в полнеба нарисовались свободные сизые дали.

Будущая Россия провиделась царством бумажным. Такова была встреча просветителя и мира, и, соответственно, были заложены основы для дальнейшего развития диалога между центром (Константин) и севером (будущая Русь), развития в целом всей христианской ойкумены.

Здесь и заключается противоречие, исходное для всякого русского проекта.

То, что наблюдает Рим, глядя из Тавриды в Россию (с Воробьевых гор на Москву, см. главу Птицы, текст «Стыд»), Рим, уже находящийся в пространстве, не соответствует тому, что видят, глядя с севера на Рим, Россия и Москва. Они еще двумерны — они и теперь двумерны, потому что, начиная с того самого времени, с первой же встречи в Тавриде, только и делали, что срисовывали, калькировали себя с римского оппонента, классического трехмерного образца. Отсюда вывод, заведомо конфликтный, — русская ментальная матрица двумерна, ее привычный прием есть самопомещение в плоскость. В список, «считок» с Рима — в слово.

Поэтому с их стороны Рим, а с нашей это читается как мир. Северный мир обусловлен (объят словом), его пространства додуманы, присочинены и оттого дополнительно (порой до состояния хаоса) пластичны, поэтически эфемерны. Русская страница изначально «содержит» воздух, но при этом сама по себе остается, по сути, плоскостью, скатертью, калькой.

*

Что сие противоречие означает для московского календаря, для его строения, скрытых предрасположений в организации праздника просвещения?

Первое: братья-просветители оказываются ощутимо вне этого календаря — при всей формообразующей важности их присутствия в нем. Они вне московской пасхальной плоскости — над нею.

Второе: то восхождение, что начинается в календаре со дня (крестителя пространств) Георгия, в самом деле имеет некоторый «промежуточный» финиш в точке Константина, 24 мая. Но этот финиш означает и некоторое смущение Москвы. Она поставлена перед заданием выйти из привычной «пасхальной» плоскости (кальки), возрасти в объем римского смысла, выполнить изначальное Константиново задание.

Тут и начинаются размышления Москвы, отстранение ее от растущего календаря. Куда ведет ее этот рост — в Рим? Этот маршрут едва ли покажется ей привлекательным. Московские празднования в этот день производят впечатление отчетного плаката. Они демонстративны и ощутимо не-сегодняшни. Они Москве не слишком интересны.