«Бог создал землю в сентябре»: основополагающее (уходящее корнями в дохристианскую древность) верование Москвы. Даже нынешний праздник города, организаторы которого вряд ли имели в виду столь отвлеченные материи, стремится утвердить себя в сентябре. В сентябре родится московский мир (и миф): Москва исчезает и является заново, точно в первые дни творения возносясь над хладною водой.
Сентябрьскую пьесу хорошо смотреть в декорациях 1812 года, толстовских, которые более чем правда (мы еще не закончили ее смотреть, нам предстоит наблюдать счастливый финал пьесы). Потому так популярны эти декорации. Они выстроены по закону трехчастного законченного сочинения, но оттого только с большей охотой в них играет Москва.
Москва не вспоминает 1812 год, а верует в толстовский миф об этом годе как в свою высшую правду.
Весь московский календарь есть такого рода высшая правда, коллективная метафора времени. Результат соревнования, спора различных, порой полярных сочинений. В сентябре в этом соревновании побеждает Толстой. Побеждает его представление об истории Москвы; он сообщает Москве сакральный образ, положенный на язык современной литературы.
На современном языке, в образах новейшей эпохи изложен древний миф: война (за свет, за урожай времени) окончена победно.
Так совершается в Москве летняя Пасха; после всех скорбей и «водных» метаний лета и осени русская столица, наконец, крещена. Ее дальнейшее существование в христианском (календарном) плане делается окончательно легитимно.
Глава семнадцатая
Бабье лето
21 сентября — Покров
— Третье лето — Новолетие и Брадобритие — о Рождестве и тайне — о расхождении и схождении (времен) — Власть над праздником — Разговор Новопушкина и Новониколая — Закаление водой — Про крест — о Багратионе и бульварах — Москва в цвете — Тайник: свет открыт —
Победа вышла совершенная; вода покорена, время пошло ровно. Москва вступает в лучший свой сезон — ее идеальная фигура полна до краев цветом и пестротою форм.
Я помню, даже в тот год (2002), когда летняя засуха все продолжалась, город был полон торфяного дыма и деревья стояли не столько желты, сколько пожухлы, даже тогда Москва в конце сентября расступалась просторно и покойно — всеми домами по местам, переулками в ножны.
Война (страда) закончена; подвиг года совершен.
Китайские резные сферы города лежат одна в одной: листва, кирпично-красные стены, в них белые рамы, облупившиеся за сотни лет (стекла невидимы), за ними строгие старухи в черных очках, в которых отражается время. Праздник, Новое лето: Москвастаруха натягивает на себя кружевные платки. Прохладно, утром по воздуху тянет сладостью. Небо синё. Старуха гордится собой: этот отдых она заслужила. Сын ее пал за родину у села Бородина, по нем поставили собор; сам герой остался невидим, распался прахом и пустотами по московским пустырям. По городу кругом идет служба, храмы полны женщин; наступает бабье лето.
*
Москва особа женского полу; формы ее округлы, но, главное, самопоместительны, точно она матрешка или орех. Также и сентябрь: на самом деле он не расходится на начало и конец, и даже на верх и низ. Он делится на извне и изнутри: начинается извне и заканчивается внутри, ядром света.
